Катрин постояла в прохладном проходе, послушала, посчитала голоса. Вмешиваться неразумно, да и невежливо, — тут своя жизнь, свои расклады. С другой стороны… «Спешите творить добро», как сказал известный специалист по бивачному оборудованию[4].
Там мужчины и женщины, первые приказывают, вторые отвечают и всхлипывают. Числом и тех, и других умеренно. Обстановка нервозная. И кроме кофе, на кухне есть еще что-то съедобное. Нужно все же зайти, а то как-то неудобно: постояла, поподслушивала, удрала. Мы воспитанные археологи или непоймикто?
Катрин вошла, двигаясь левым плечом вперед и скромно прикрывая инструмент.
Несколько предсказуемо: один оборванец что-то жрет прямо из трехведерного котла, другой укладывает мешок, третий щупает беззащитную прислугу. В любой смутный век вот так загляни — не ошибешься, стандартный расклад. Правда, здесь бородач местных красавиц тискает не в чисто сексуальных целях, а, скорее, определяя товарную ценность. Что, конечно, совершенно меняет дело.
Незваные гости дернулись от внезапного вторжения, хапнули оружие — у одного даже сабля имелась! — но разглядев еще одну представительницу слабого пола, расслабились. Внешне Катрин от кухонных пленниц отличалась разве что ростом и крепко обтрепанным одеянием. В остальном то же: закрытое лицо, черный классический наряд. Обжора погрузил башку обратно в котел, оценщик, что-то сказав вновь прибывшей и строго указав в угол, вернулся к исследованию живого товара, и только мешочник с недоумением уставился на руку девушки. Ну да, трикотажные черные перчатки тут редкость. Катрин сложила незаурядные пальцы в фигуру с ботаническим названием «фига», продемонстрировала интересующемуся и окончательно оценила обстановку. Кроме всхлипывающих и закрывающих лица теток в кухне был и домочадец-мужчина — лежал среди рассыпанных зерен кофе и блестящих, хорошо начищенных блюд, смотрел в белый потолок мертвыми глазами. Печально торчала белая борода. Эх, шагнули за черту грабители, пенсионерам головы пробивать, это вам не брюхо из котлов удравших беев набивать, здесь голодным детством и иными бедствиями проклятого османского империализма не оправдаешься. Непростительно.
Мешочник рассмотрел «фигу», обиженно сдвинул брови и начал открывать пасть… Оценщик учуял, что что-то идет не так, обернулся, потянулся прихватить дерзкую бабу за плечо…
Ятаган — оружие ближнего боя, в полевых крупномасштабных баталиях он не так хорош, а вот в стесненных условия душных султанских покоев, халифских залах и бейских кухнях — в самый раз.
Отсеченная кисть руки брякнулась на пол, угодила на блюдо и выбила чистое музыкальное «та-там!». Прозвучало торжественно. Но недолго, поскольку ставший одноруким оценщик взвыл, не веря своим глазам и жгучим ощущениям.