Марина закрыла рот, щелкнув зубами. Волоски встали дыбом на шее и предплечьях. Она лопатками, позвоночником, загривком ощутила чей-то взгляд и обернулась. В конце переулка, где сумерки были гуще, вырисовывалась высокая черная фигура; ее голова казалась сгнившей луковицей, от которой жаркий ветер отрывал шелуху. У Марины сперло дыхание. В этот миг включились, прогоняя морок, фонари, и неправдоподобный силуэт сгинул или забился в щели старого Рима, который и сам был окаменевшим и окостеневшим мороком. Марина поспешила домой.

– Ты говоришь по-итальянски лучше, чем итальянцы! Никакого акцента и потрясающий словарный запас. Как долго ты его учила?

– С детства, – соврала Марина.

Франко, плечистый, кудрявый, загорелый, деликатно взял ее под локоть, чтобы перевести через дорогу. Лавина туристов перла в сторону Пантеона.

Марина ела мороженое из рожка и чувствовала себя превосходно. За целую жизнь у нее не было столько свиданий, сколько за последние полгода. Никаких выходцев из союзных республик, исключительно итальянцы. Среди них фотограф Франко получал от Марины высший балл. Галантный, симпатичный, холостой, при деньгах. И целуется замечательно. Пришло время узнать, каков он в постели.

Марина лизнула сливочное мороженое. Отвинтившаяся бусина пирсинга покатилась к десне. Марина запаниковала, врезалась в Франко, выронила вафельный рожок.

– Что случилось, милая?

Марина замычала нечленораздельно, отвернулась и выплюнула на ладонь серьгу-банан и отпавший шарик. Выдохнула облегченно – не проглотила.

– Все хорошо…

Не хотелось совать в рот грязные пальцы и вставлять серьгу обратно в язык. Сделает это дома, правила позволяют. Марина бережно соединила бусину со штангой и спрятала пирсинг в кошелек.

– О чем мы болтали?

– О твоих языковых талантах.

– Языковые таланты… – Марина улыбнулась. – Давай прокатимся.

Они взялись за руки и запрыгнули в переполненный автобус. Марина положила голову на грудь Франко, обняла его за талию. Автобус увязал в пробках и полз мимо древних статуй, разрушенных акведуков и роскошных дворцов. Избыточная красота Рима пьянила. Пассажиры, протискиваясь к дверям, толкали Марину. Чернокожего юношу, пахнущего арбузом, прижало к ее спине. Автобус причалил к остановке, юношу унесло человеческим потоком. Спустя минут пять Франко что-то спросил, но Марина не поняла ни слова.

Он повторил, гладя ее по волосам. Бессмысленный набор из слогов, тарабарщина.

Марина подняла глаза. Сердце пропустило удар. Губы Франко шевелились, он вопросительно смотрел на побледневшую Марину.

Она открыла рот, чтобы сказать «нет». Горлом хлынул оглушительный шум, словно у Марины в утробе разыгралось торнадо. Словно там склеп, и заплесневелые пальцы неустанно перебирают похищенные из могил сокровища. Франко отпрянул. Пассажиры стали оглядываться и отступать от источника нечеловеческого воя, смешанного с шорохом и треском. Марина прикусила язык – язык без пирсинга – и впилась пальцами в сумочку того цвета, который она принесла в жертву Ронове. Сумочка оказалась открыта, а кошелек пропал.