Контингент борделя мадам Жюстин, единственного оставшегося подле французов, даже с некоторым энтузиазмом встретил предложение. Им все равно было нечего делать, поскольку боеспособное ядро армии вело изматывающие бои с османами и прочими племенами, лезущими, что тараканы, изо всех щелей этой забытой небесами земли. А обслуживать основательно поредевшие ряды ученых и прочих гражданских стало уже утомительно. К тому же денег ни у кого не было, а насморком и гонореей все обменялись по десятому разу.

Вокруг царила отупляющая обреченность. Компания захлебнулась. Даже нет, иссякла, ушла в песок, растворилась в мерцающем воздухе.

Пьер утверждал, что больные чумой и раненые умирают вовсе не из-за физических страданий, а от скуки.

– Поэтому, – возбужденно тряс обросшей головой Пьер и вскидывал кулак к звездному палестинскому небу, – мы предложим новый театр! Theatre de la peur! Theatre de cauchemar! С одной стороны, театр есть отражение реальности. Утром, так сказать, на улице, а вечером – на подмостках. Да! Так! На злобу дня! А с другой стороны? Театр суть есть развлечение, идущее дальше, не в пример прочим. Да и какие тут развлечения, спросите вы?

Пьер демонстративно разводил руками. Хотя никто его ни о чем не спрашивал.

– Пьянство! Разврат! Жажда наживы и убийства! Хотите, чтобы в театре шла речь про это? Пожалуйте, месье. Но не про это, не про это, а этим самым. Ибо не содержание, а форма становится основой. Форма бьет сразу в нос. Бац, напрямую к низменным чувствам, по скрытым человеческим грехам, низводя нас до скотского, полуживотного состояния, она, форма, как бы смотрит на них, на грехи, через подзорную трубу. Уф-ф-ф! Понятно?

Зубодер Лоран и месье Робер задумчиво молчали каждый о своем. Прошка кивал в знак согласия с зажигательной речью хозяина, однако надеялся, что его кивков никто не заметит. Их и не заметили.

– В этом что-то есть, – наконец сказал Робер. – Вы хотите пойти дальше, чем я в своей «Фантасмагории». У меня это была диковина. Иначе как про диковину, способную вызвать восторг и удивление, я про нее и не думал. А вы хотите, чтобы эта диковина произвела эффект разорвавшегося склада с порохом.

– Именно! – Пьер принялся целовать ошалевшего Робера в обе щеки. – Но не вполне так. Я хочу, чтобы от этого аттракциона публику вывернуло наизнанку, чтобы вся суть человеческая вышла наружу. Все, понимаешь ли, брат Робер, нутро ее – требуха, кровь, кишки, дерьмо, вся ее реальная, ничем не прикрытая суть!

– Мудрено, – прокряхтел зубодер Лоран. – Народ хочет простоты.

– Ну так дадим ему этой простоты! Софи! Прошка! Репетиция! Где она, мерзавка?! Прошка! Отыщи ее.