– Вкуснотища! Вкуснотища! – заорал скрипучий голос внутри ящика, и крышка начала подниматься.

Зубодер уселся на ящик сверху, да еще и наподдал по деревянному боку каблуком.

– Уф! Зараза! – Он достал из кармана большой платок и отер лысый череп. – Редкостного голода тварь.

Прошка стоял и только хлопал глазами – пошевелиться он почему-то не мог. А зубодер вытащил малюсенькую трубочку, раскурил и принялся рассказывать:

– Папашу своего я не знал. Мать моя жила с одним армейским капелланом, но все говорили, что я не от него. Оно и понятно – я крупный сразу был, что твой бык. А капеллановы детки, мои братья и сестры, все как на подбор мелкие, тощие, в одно место дунь, и голова отлетит. Ну, это меня не особо заботило лет до четырнадцати, я уже тогда стал подрабатывать в кузнице, но к металлу сердце у меня не лежало. Влекли меня девки, драки и пьянство. Говорили, что прямая дорога мне на флот. Но туда я тоже не хотел. И вот однажды в нашу деревню забрел бродячий театрик один. Фокусы, акробаты, дешевенькие пантомимы и совсем уж бездарные пьески. Но это я сейчас знаю, что бездарные. А тогда…

Зубодер затянулся и закатил глаза. Их белки ярко и безумно светились в темноте. Дым долетел до Прошки – сладкий и теплый.

– Это было сродни откровению. Меня как будто ударили по голове дубиной. Все пошло в туман, и в этом тумане вдруг расцвел чудный новый мир. Волшебный мир. Мир, в котором можно было стать кем угодно. Хочешь – королем, хочешь – палачом. И любить кого хочешь. И ненавидеть. Свою нить судьбы, находясь на подмостках, перед сотнями глаз, ты плел сам. И я бросил все и ушел с ними. Приняли как родного. Работал на них – выносил помои, колотил декорации, ломал носы пьяным зевакам, тем, кто распускал руки и языки, собирал деньги. Я стал всем в труппе. Только вот на подмостки я никак не мог попасть. Стоило только нацепить на себя костюм и сделать шаг – меня прошибал холодный пот, колени тряслись, язык вставал колом.

В Прошку полетела новая порция дыма.

– Была там одна девушка. Клюдо ее звали. Сущий ангел на рожицу, голосок, что твой колокольчик, а душа чернее ночи. Все ее боялись, да и говорили про нее всякое. Говорили, что она давно могла бы уйти из театра – потому что богата, как вельможа. Что на самом деле ей триста лет, а при этом она выглядит юной девой. Никто не помнил, как она появилась в театре, но даже самые старые члены труппы утверждали, что, когда они пришли, Клюдо уже была. Иначе как ведьмой ее не звали, за глаза, понятное дело. Говорили, что сжила она со свету немало людей. Стариков и юнцов, богатеев и нищих. Я был в нее влюблен, как безумный делался от одного только звука ее голоса. Ну и она вертела мной как хотела.