– Как Наполеон: бежал из России, покорял Европу. В обратной, правда, последовательности.

Рыбников моментально помрачнел.

– А живешь где?

– Нигде. Харбин, Каир, Белград, Берлин. В Париже пробовал осесть, – ответил Петр, на которого напала вдруг темная меланхолия.

Еще ему стало стыдно своих слез при встрече, он злился на себя и даже почему-то немного на Рыбникова. Вспыхнувшая головная боль пронеслась пулей от затылка до лба, замерла и притаилась в районе правого виска.

Рыбников уверенно тащил его за собой в круговорот людей. Вокруг громоздились фигуристые дома. Набрякшие облака отливали красным. Большая вода, давно, казалось бы, оставленная за спинами сторожить пароходы и лодки, вдруг вспенивалась под ногами вонючими каналами. Ее тошнотворно-гнилостный запашок вился тут же, тек по каменной кладке, оседал на лицах встречных, прел в складках одежды.

Парило страшно!

Стоило свернуть в проулки, как город перекинулся. Город-обманка. Сладкий морок. Блестит чешуя на голых ногах бродяг, сидящих прямо на мостовой. От бурлящих кастрюль идет крепкий рыбный дух. Сушатся навроде портянок осьминоги на веревке. Из волос укутанных в розовое и голубое проституток растут щедро перья и вуали. А тощий, как доска, смуглощекий креол украдкой показал Петру нож.

Чудный городок.

– В Париже, да, пожил, – продолжил Петр громко, когда город, окончательно обнаглев, стал оттирать его от товарища куда-то к вонючей канаве. – Хлусевича видел. И Ольгу Земскую.

– Да?! Оленька? И как она?

Рыбников комично суетился, шел то справа, то слева, забегал вперед, взмахивал то и дело рукой, как бы на что-то указывая. На нем был странно широкий льняной, перемазанный пылью костюм, весь мятый и в пятнах. Петр искоса поглядывал на бывшего боевого товарища. Изменился, да. Тяжелые щеки, осоловелые глаза, усы унылой подковой, плохо выбритый подбородок, и только спина, как обычно, прямая, выдает былую офицерскую выправку.

– Хлусевич работает таксистом, представляешь?!

– Князь?

И Петр принялся рассказывать какие-то нелепые случаи из жизни парижских эмигрантов, только чтобы Рыбников забыл свой вопрос про Оленьку. Язык не поворачивался сказать, что Ольга Земская, когда-то подававшая надежды в М-ом императорском театре, теперь просто блядь. Содержанка, переходящая из рук в руки с завидной регулярностью.

Спустя час метаний в душной толпе они зашли в какой-то изрядно потрепанный бар. Устрашающе черный громила на входе радостно кивнул и приятельски потрепал Рыбникова по плечу.

Уселись за шаткий стол.

– Ты же не устал?

Петр не устал, но вязкая душная жара и тоненькая, как ниточка, боль в голове причиняли ему неудобство.