– Познакомься, кстати. Это Кондо.
Гибкая негритянка опустилась на соседний стул – голоногая, голорукая, с влажными губами и огромными маслинами глаз. Она была дьявольски красива, эта Кондо. Рыбников подмигнул.
– Что с твоей рукой? – спросила она по-французски у Петра.
– Война.
Кондо положила свою руку на его и провела пальцем по вздутой коже, обрубку пальца. Петр потянулся за своей перчаткой, но Кондо схватила ее первой и бросила в зал. Рыбников смотрел на эту пантомиму и улыбался, а потом подмигнул: привыкай.
Бар постепенно наполнялся людьми. Гомон, стук башмаков, смех. Загрустил контрабас на сцене-подиуме. Взвизгнула труба и тут же погасла.
На столе вдруг оказался пошарпанный футляр. Рыбников бережно извлек оттуда скрипку, аккуратно отер корпус рукавом.
– Что же ты им играешь? – спросил Петр.
Рыбников не ответил. Он прошелся по струнам, подтянул колки, постучал ногтем, прислушался. Черты его лица заострились, появилась некрасивая ухмылка.
– А знаешь, Петруша, если вешать человека на рояльной струне, то процесс будет мучительно долгим, – сказал Рыбников. – Естественно, мучительно долгим не для всех.
– Перестань, – попросил Петр и, чтобы отвлечь товарища, нарочито весело спросил: – Как тебе эмиграция все-таки, а? Можно приспособиться?
Рыбников зло глянул исподлобья:
– Никогда. – А поднимаясь, добавил: – Приспособиться, наверное, можно, но привыкнуть и смириться – никогда. Потому что… потому что если ты привык, то это уже не ты.
Рыбников легко влился в круговерть из людей, то тут, то там мелькал его костюм, потом завизжала скрипка, и окружающее вдруг распалось на осколки. Черные потные лица, васильковые глаза навыкате, снежное поле, табачный дым, бутылки, бабочка на толстой шее трубача, вееры, задранные платья, начищенные до блеска ботинки, улыбки, оскалы зубов, опрокинутые стулья.
Ром расползался по телу, и Петр постепенно погружался в вязкое бездумное состояние. Рыбников исчез, целиком растворился среди ярких тряпок и резких звуков. Музыкальный темп все нарастал, и бешеная какофония набирала обороты. Петр не понимал, что это за музыка такая – одновременно похожая на надоедливое жужжание шмеля и шум речных перекатов. Рокот, гром, визг, вопль. Нет, нет. Такого добра нам не надо.
Окружающим нравилось. Человеческие фигуры ломались, под потолком плыл дым. Петр разглядел черную женскую ступню. Ступня по-хозяйски лежала у него на коленях. Черные пальчики – тонкие, длинные, обломанные ноготки, налипший мусор, серые пятнышки мозолей – сжимались и разжимались. Петр ухватил черные пальчики, ухватил и сжал. Кондо, сидящая перед ним на качающемся стуле, тряхнула головой. «Как кобыла», – пьяно подумал он. По ее длинной шее стекали капли пота.