Музыка гремела. А он пил жгучий, невкусно приторный ром и вдыхал пот сотен тел. Людское месиво перед ним дрожало единой студенистой массой. Скрипичная мелодия вдруг отделилась из общей, разорвала черную ночь и вознеслась к болтающейся в петле луне…

Он проснулся в луже пота – влажный, выпотрошенный. Отовсюду шел белый свет. Отодрал прилипшую к телу простыню. Где он?

В мутном светлом пятне увидел черную женщину.

– Кондо? – позвал он.

Зрение постепенно пришло в норму, и он разглядел массивную спину и круглый зад, потом появилась вторая женщина, еще больше и толще, с замысловато закрученным полотенцем на голове. Женщины над чем-то смеялись и показывали на него пальцами.

– Вставай, вставай! – по-французски сказала третья вошедшая, почти старуха, со стекшим на шею и плечи лицом, но тоже круглозадая и губастая.

Он быстро оделся, стыдливо отворачиваясь. Где он? В том самом баре? В комнатах наверху? Рыбников – сволочь! Бросил его!

Саквояж его был тут же, штаны валялись на полу, и Петру было неприятно, что он, весь такой липкий и беззащитный, стоит тут под женскими взглядами, на белом свету. В ворохе простыней алело большое пятно – засохшая кровь. Он ощупал себя, раны не нашел и задумчиво уставился на постель.

Одна из женщин принялась мыть пол – подоткнула юбку, обнажив монументальные ноги с круглыми коленями. Потянуло тиной, и коричневые ручейки, увлекая за собой сор, потекли по струганым доскам. Жизнь и зрение постепенно возвращались к Петру сквозь обреченную похмельную тупость.

А потом он увидел кровавую пятерню на желтой коже саквояжа. Что?!

– Уходи-уходи, – бормотала старуха с оплывшим лицом, а другие две женщины хихикали.

Елозили вонючие тряпки по доскам, вздымались крутые бока, мелькали цветастые юбки.

Он бросился к саквояжу, открыл застежку и увидел человеческое сердце на все еще ослепительно белой, не пропитавшейся кровью салфетке. Человеческое сердце размером с кулак.

Он выкинул его, поддавшись непонятному импульсу. Сердце запрыгало по свежевымытому полу. Женщины закричали. Та, что мыла пол, замерла, прижав ладони к лицу, и с ужасом наблюдала, как сердце скачет мимо нее, катится все дальше и, наконец, останавливается, уткнувшись в ножку стола.

Вялый тощий пес, что дремал у стены, насторожился. Пригнув уши, воровато подбежал. Осторожно и аккуратно взял сердце в зубы. Оскалившись, юркнул с добычей в тень под лестницей.

– Нкиси, – сказала старая негритянка.

Выражение лица толстяка было скучающим. Щетинистые щеки лоснились от пота. Под мышками расползались мокрые пятна.

Толстяк затушил окурок в пепельнице и сплюнул табачную крошку, потом тщательно утерся платком. Помахал рукой вокруг, но дым так и висел завесой.