– Что это за место? – спросил он и огляделся.

Липкий стол. Липкий дощатый пол. Липкие взгляды со всех сторон. Вокруг них не оказалось ни одного белого.

– Это «Фанки Батт», – ответил Рыбников и, подхватив из рук подошедшего негра бутылку рома, резво наполнил два стакана. Следом на столешнице как бы сама собой нарисовалась дымящаяся тарелка с густым красным супом.

– Поешь. Я тут играю, ты не поверишь. Эх, знал бы мой учитель скрипки Яков Моисеевич Мозель, где и с кем будет играть его далеко не самый худший ученик! А главное – что. Ну, за встречу, дорогой.

– Скажи спасибо, что у тебя есть какой-то практический талант.

Петр опрокинул в себя желтоватый шкалик рома. В нос шибануло сладким, в глазах защипало.

– Закусывай, Петенька, закусывай. Это рыбный суп. Хорошее средство от похмелья. И до похмелья. Можем себе позволить. Я боевой офицер, русский дворянин, играю с черномазыми их бесовскую музыку в этом чертовом городишке. Не удивлюсь, если мы с тобой на тыщу верст тут единственные русские.

– За что же тебя сюда взяли? Прям так прекрасно играешь? Своих не имеют игрунов?

– За мою историю. Все хотят послушать Белого Вешателя.

– Почему вешателя?

Петр отправил в рот ложку горячего супа и чуть не поперхнулся. Он вдруг вспомнил. Через густую атмосферу бара, сладковатый запах пота, мочи, одеколона, поверх хриплых голосов и визгливых стонов, сквозь все это экзотическое насыщенное великолепие вдруг отчетливо проступило бескрайнее белое поле с островком березовой рощи, и испуганный храп лошадей, и совсем другой штабс-капитан Рыбников – моложе, злее, вот он машет смычком и кричит: «Вешай!» Тянется вдоль берез вереница виселиц. Болтающиеся тела, судороги, скулеж умирающих, и над всем этим визгливый вой. Палач со скрипкой – так его звали. Вешатель.

Рыбников с интересом прочитал на лице товарища разыгравшуюся трагедию воспоминаний.

– Было дело, да, – сказал он и допил свой стакан единым махом.

Петр последовал его примеру. Ром прокатился по горлу и ухнул бомбой в желудке.

– Хух! – выдохнул Петр.

– А я привык, – грустно сказал Рыбников.

Они помолчали.

– А до меня дошли слухи, что Оля Земская умерла, – вдруг сказал Рыбников.

«Можно и так сказать», – подумал Петр. И ответил:

– Сейчас слухи доходят быстрее, чем пароходы. Я видел ее месяц назад.

Петр тогда занял у нервной, с дрожащими от кокаина пальцами бывшей балерины деньги на поездку в Америку.

– И Хлусевич умер, – думая о своем, добавил Рыбников. – Эмиграция – это смерть, Петенька. Мы все ходячие мертвецы.

Черные змеи вдруг обвили Рыбникова за плечи. Одна по-хозяйски заползла под пиджак и рубашку. Рыбников замер, как кролик, и на лице его растеклась улыбка ребенка.