– Его не зароют? – спросил Петр стоящего поодаль старика.

Тот покосился на его револьвер, все еще зажатый в руке.

– Земля как дерьмо. Могилу размоет, и его сожрут крысы и псы. Раньше в гробы клали камни. Но они все равно выталкивают мертвецов наружу.

– Они? – переспросил Петр.

В людском месиве завыла Кондо. Он бы мог поклясться, что это она. Ее надрывный хрип.

– Они, – упрямо повторил старик.

– Плохо дело, – дружелюбно сказал Петр и спрятал револьвер за пояс.

Старик отвернулся.

Музыка слилась с людским воем. Остался только ритм. Небо разорвала молния. Грянул гром, и на людей, на землю, на склепы рухнул ливень.

Толпа схлынула. В сочной грязи осталось лежать вывернутое тело. Кондо. Из вспышки молнии к ней шагнула длинная фигура в фиолетовом костюме, схватила девушку за волосы и потащила по пузырящейся жиже.

Петр побежал наперерез, поскользнулся и нырнул лицом в грязь. Гром вышиб из него остатки сил, и он остался лежать, прибитый к земле тяжелым ливнем.

Он сел в хлюпающей луже. Над головой висела бездомная луна – круглая и вогнутая, как суповая тарелка.

Кто-то кашлянул.

На могильной плите сидел Рыбников. Поблескивали погоны и кокарда на фуражке. Он поигрывал смычком, как срезанным прутиком.

– Ну-с, так и не нашел моего убийцу, Петруша?

Петр поднялся. Мокрый костюм прилип к телу.

– Нет, – хрипло ответил он, нащупывая револьвер.

Можно ли убить мертвеца во второй раз?

– Умирать хорошо, – словно прочитал его мысли Рыбников. – В смерти преуспеть всегда легче.

– Да уж.

– Знаешь, я тут думал, что последнее время жил какой-то временной жизнью. Она вроде бы и моя – это же я встаю утром, люблю, напиваюсь, играю на скрипке. А вроде бы и не моя. Просто не моя. Живешь среди людей. И все равно один. На свету… – Рыбников обвел рукой сияющее кладбище. – Но все время в тени. Как так?

– Это ностальгия.

Петр передумал доставать револьвер. Он просто стоял и смотрел на силуэт, восседающий на склепе, на фоне распахнутого звездного неба.

– Это тоска, – кивнул Рыбников. – В этом, думается мне, кроется какая-то особая поэтичность, поэтичность русской души, – мы обожествляем то, чего нет, никогда не было и никогда не будет. И придумываем, о чем горевать. Наш потерянный рай – это сон. И лучше всего у нас получается спать. Или мечтать.

Рыбников соорудил из темноты скрипку и приложился к ней смычком.

Знакомая мелодия обрушилась на Петра. Боль в его голове лопнула, как гнойный нарыв, выплеснулась, и что-то теплое потекло из ушей. Петр потрогал, посмотрел на измазанные пальцы. Кровь.

Впереди заколыхались огни. Сюда шли и несли с собой факелы.