– Очень.

Тесная прихожая залита светом, отец вкрутил-таки лампочку. Блестит свежевымытый пол, вечно отходящие плинтусы аккуратно прилажены на место; на углу, пострадавшем от лап Ташки, подклеены обои. Женя оглядывается, будто все еще ожидает заметить под ногами сигаретный пепел и рваные пакеты с мусором. Он не думал, что когда-нибудь в этой квартире будет принято разуваться.

Отец достает ему новые тапочки. Мать причитает, что я позвонила так поздно и она не успела приготовить ужин к нашему приходу.

– Ничего, – успокаиваю я ее. – Мы подождем в моей комнате, ладно?

– Вы винца себе хоть взяли? У нас уже не водится! – хихикает отец. – Я теперь ни-ни, что грится, без допингу!

Женя таращится на меня вовсю, вот-вот выпадут и покатятся по вымытому ламинату разбухшие от изумления глазные яблоки. Я многозначительно киваю. Да, милый, ты запомнил моих родителей совсем другими, но людям свойственно меняться.

Я прошу его отнести продукты на кухню. Женя, видимо, решает ничему уже не удивляться и молча хватает пакеты. Мать пропадает за готовкой, отец идет смотреть телевизор, лишь Ташка, продолжая взбивать хвостом воздух, плетется за нами в спальню.

– Ташка, нельзя! Место!

Собака смотрит на меня с легкой укоризной и послушно возвращается в прихожую, к своей лежанке. Хорошая девочка.

– Где у тебя тут свет включается? – спрашивает Женя, переступив порог комнаты. Шагаю за ним во тьму и нащупываю выключатель, а затем оборачиваюсь, чтобы видеть, как вытягивается лицо моего «женишка». Есть чему удивляться. Лампочки единственного торшера не хватает на помещение, которое невозможно уместить в хрущевке, стены и потолок теряются во мраке.

– Что э…

Женя не успевает договорить – гигантская каменная рука выныривает из пустоты и хватает его, словно игрушечного солдатика. Я несколько секунд наблюдаю, как смешно трясутся его ноги, и запираю за нами дверь.

Женя даже не кричит, лишь тонко поскуливает. Я беру с тумбочки нож и вспарываю брюхо стоящему тут же бумажному пакету с углями, засыпаю их в высокую жаровню – отец сам сварил по моей просьбе, когда бросил пить. Наверх, пыхтя, укладываю тяжеленную решетку. Заливаю угли жидкостью для розжига и подпаливаю спичками с той же тумбочки.

Сверху оползнем гремит Истукан, и, когда он склоняется над жаровней, я вижу его громадную квадратную башку и грубо вытесанные черты лица. Губы, походящие на бордюры, расходятся, и поток воздуха едва не сбивает меня с ног, а угли вспыхивают Везувием.

– Полегче, – цежу я и поправляю прическу.

Истукан кладет Женю на решетку и придерживает одним пальцем, как мотылька. Пока я срезаю с Жени одежду, привычно любуясь атлетическим телом, он мотает головой и только бормочет: