— Конечно, — удивилась она. — Здесь ведь музыкальный клуб. Гости поют, мы танцуем.
И правда. Одни поют, другие танцуют — всё, как положено в культурном заведении. А то, что в соседней кабине мужики не поют ни разу, так это они, может, просто не в голосе.
— Ништяк, — одобрил я, — пойдём, ща тоже что-нибудь сбацаю, — и решительно раздёрнул занавески.
— Чёёёёрные глазааааааааа, — надрывался «гость», вцепившись обеими руками в микрофон. На ногах он стоял нетвёрдо и, похоже, не падал только благодаря микрофону. — Чёёёёрные глазааааааааа! Вспоминаю, умираааааааааааю! — Что там дальше, он, видимо, не знал, музыка звучала отдельно и другая, но парень был не в том состоянии, чтобы обращать внимание на такие мелочи. — Чёёёёрные глазааааааааа!
— Чёёёёрные глазааааааааа! — подхваченный вдохновением, присоединился я и подошёл к парню.
Он обрадовался мне, как родному, и заорал с удвоенной силой:
— Вспоминаю, умираааааааааааю! Чёёёёрные глазааааааааа!
— Чёёёёрные глазааааааааа! — подхватил я. И предложил: — Давай выпьем.
Оторвал одну руку парня от микрофона и втиснул в неё высокий стакан с местным пойлом — вот и поднос пригодился, не зря я с ним столько таскался. Сам взял второй стакан.
— Давай! — обрадовался парень. Чокнулся со мной и надолго приложился к выпивке.
А я, понюхав содержимое стакана, тут же вспомнил, что Яйцедок мне вообще-то не рекомендовал бухать. А кто я, спрашивается, такой, чтобы не слушаться самого Яйцедока?
Когда парень оторвался от стакана, глаза его, и до сих пор-то глядящие поверх меня, стали совсем стеклянными.
— Давай споём, — предложил я, — только лирическое что-нибудь. Трогательное.
— Давай, — согласился парень. И то ли похвастался, то ли поделился печалью: — Я женюсь скоро.
— О! Поздравляю. — Я повёл парня к креслу. — А на ком?
— На своей девчонке!
— Надо же, — восхитился я, — охренеть. В моём мире только на чужих женятся. Ну, еще на дельфинах иногда. Мир С-D24630/U,слыхал?
— Не.
— Эх, и никто-то про нас не слышал, — горестно вздохнул я. Сунул парню в руку свой стакан: — Давай выпьем. — Оглянулся на Робин. — Включите нам, пожалуйста, самую-пресамую лирическую песню. Такую, знаете — чтобы душа развернулась. Спят усталые игрушки, там, — и подмигнул.
Робин, сообразив, кивнула. Подошла к громоздкому, мигающему огоньками ящику в углу — больше всего он напоминал трансформаторную будку в миниатюре, — и принялась во что-то тыкать. А парень взял стакан. Посмотрел на меня. На лице отразилась мучительная работа мысли — видимо, сердцем чуял, что в раскладе чего-то не хватает, но не мог сообразить, чего. В итоге забил и приложился к стакану.