Сцена внизу залита светом. Какой-то пацан с виолончелью отчаянно терзает инструмент, выдавливая из него стоны, больше напоминающие предсмертные хрипы. Зал вежливо засыпает. Питерская элита пришла сюда не за музыкой, а за тем, чтобы выгулять свои бриллианты и новые виниры. Мне, если честно, тоже плевать на акустику. Я здесь ради одной конкретной блондинки в седьмом ряду.

Анна Ромашкина. Двадцать лет. Голубые, как лед в Финском заливе, глаза и удивительная способность врать всем телом.

Я наблюдаю, как она замирает, ожидая сигнала в свой скрытый наушник. Она сидит неподвижно, идеальная блондинка с кукольным лицом, но я-то знаю, что под этой оберткой скрывается механизм. Секунда — и она начинает хлопать. Сначала один четкий, звонкий удар, задающий ритм, потом каскад. Она делает это так страстно, с таким безупречным восторгом на кукольном лице, что через мгновение все это стадо в бархате подхватывает овации.

— Мастерски, — шепчет Дима, стоящий за моей спиной. — Если бы я не знал, что ее наняли, сам бы полез за платком вытирать слезы восторга.

— Она не просто хлопает, Дима. Она управляет этим залом.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака сложенный лист — отчет моего аналитика. Да, у меня есть дурацкая привычка — все важное — распечатывать! Ну и что вы мне за нее сделаете?

Павел Андреевич Ромашкин. Владелец убыточной кофейни и по совместительству человек, который за последние два года поставил против меня больше трех миллионов рублей. Он ставит на мой проигрыш с маниакальным упорством, будто это его единственный способ сказать мне «пошел ты».

Это не просто азарт. Это личное. И я намерен выяснить, чем я так насолил маленькому человеку с Невского проспекта. Но начинать с отца — это скучно. Я предпочитаю начинать с его «активов».

— Долги? — коротко бросаю я.

— По уши, Артем Викторович. Аренда, оборудование, частные займы. Резо уже начал подминать их под себя. Ещё неделя, и старик Ромашкин либо инфаркт схватит, либо продаст почку.

— Или продаст мне свою кофейню. Вместе с этой белобрысой актрисой.

— Они на крючке, Артем. Один рывок — и ромашка осыплется.

— Она не осыплется, — я усмехаюсь, глядя, как Анна встает и кричит «Браво!». — У этой девчонки внутри стержень из титана. Ты видел, как она держит спину? В ней нет ни капли той слабости, которую она так усердно играет.

В свете софитов ее глаза кажутся прозрачно-голубыми, почти нереальными. Она улыбается гению на сцене, и эта улыбка — самая качественная подделка, которую я видел в жизни.

Я слежу за ней вторую неделю. Сначала это был холодный расчет — найти слабое место Павла. Но теперь… теперь это превратилось в какой-то извращенный вид спорта. Я знаю об этой девочке все. Знаю, во сколько она открывает кофейню, какой аромат духов предпочитает и как виртуозно она прячет усталость под слоем тонального крема. Знаю, что она чертовски устала притворяться паинькой. Она — Арабика высшего сорта, которую жизнь заставляет работать в режиме растворимой бурды. И мне чертовски хочется узнать, какой она станет на вкус, если ее правильно «сварить». Чем дольше я смотрю, как она продает фальшивые эмоции в этом зале, тем сильнее я жажду знать, какая она, когда маски сброшены. Пора познакомиться лично. Но так, чтобы она и не заподозрила, что я уже давно не просто рядом, я в ее голове. Она запечатлела мой образ, просто пока не осознает этого.