Я встаю, подхожу к окну и смотрю на Санкт-Петербург. В отражении стекла я вижу не милую баристу Анечку, а Анну, которая готова перегрызть глотку за своего отца.
— Ну что ж, Робуста, — шепчу я своему отражению. — Видимо, ты хотел войны. Ты ее получишь.
Глава 2
В кофейне «Зернышко» пахнет корицей. Семь утра. Невский проспект только продирает глаза, умываясь свежим пушистым снежком. После вчерашнего дождя все вокруг заледенело.
А я уже стою за стойкой, натянув на лицо свою лучшую маску из ассортимента в стиле: «Доброе утро, чего желаете»?.
Мой отец, Павел Андреевич, возится в подсобке. Я слышу, как он роняет коробку с салфетками и тихо матерится. Это на него не похоже. Раньше он обращался с вещами так же бережно, как с людьми. Но, особенно последний месяц, пока мы балансируем на краю долговой ямы, его руки дрожат, а нервы натянуты до предела.
— Ань, — он выглядывает в зал. Лицо серое, под глазами огромные мешки, словно чайные пакетики, которые заваривали трижды. — Ты не видела накладные на молоко?
— В папке, пап. Где всегда, — я улыбаюсь ему, хотя внутри все сжимается от жалости. Он выглядит так, как будто его, как говорят, «переехал каток».
Причем тот самый каток, который вчера стоял передо мной в коридоре филармонии.
Я встряхиваю головой, отгоняя образ широких плеч и наглых бирюзовых глаз. Не до него сейчас.
До сих пор надеюсь, что вчера, в приступе паранойи (которая у него обострилась из-за долгов), забрал инкрустированную бутылку в кофейню. У нас в кабинете есть сейф — старый, советский, но надежный. Папа часто говорил, что дома небезопасно.
Пока никого нет, я ныряю в кабинет.
— Пап, а ты «нашу бутылку» сюда принёс? — спрашиваю я, как бы между прочим, перебирая чеки.
Отец замирает с накладной в руках.
В его глазах я вижу именно то, чего боялась. Непонимание.
— Нет, Анюта. Она дома, на полке. Зачем мне ее таскать? Она же хрупкая.
У меня внутри что-то обрывается. Начинает сосать под ложечкой, как перед экзаменом.
— Точно? — голос предательски дрожит. — Просто я вчера смотрела… Ее там не было.
Отец бледнеет. Он хватается за край стола, и я вижу, как синеют его губы.
— Как не было? — шепчет он. — Там же… Там все, Аня.
— Я знаю, пап, — подлетаю к нему, усаживаю на стул, хватаю стакан с водой.
В глазах отца мелькает тень чего-то постыдного, знакомого мне еще по тем временам, когда он засиживался допоздна у телевизора, а наутро в доме витало напряжение.
— Пап… Это снова… карты? — спрашиваю я, но он лишь машет рукой, отвернувшись. — Тихо, тихо. Может, я не заметила. Я сегодня ещё раз посмотрю. Не нервничай, тебе нельзя.