— Думаю, у него есть другой офис, где он держит вещи, — бормочу я, проверяя два ящика в столе. Оба пустые. Я изо всех сил стараюсь не думать о профессоре и о том, чем мы тут с ним занимались. Мои щеки уже начинают гореть от одного упоминания его имени.
Рейн тяжело вздыхает и проводит ладонью по голове, на его лице проступает тревога.
— Прости, что разбудил тебя ради этого, — он смотрит на меня уставшими глазами. Он никогда не признается, если ему больно. Знаю, что он просто не хочет, чтобы я сочувствовала и переживала, но все равно.
Я качаю головой:
— Все нормально. Я в любом случае надеялась, что ты останешься со мной сегодня ночью, так что пошли обратно. К тому же, раз эта комната пустует, мы можем приспособить ее под что-нибудь, понимаешь? — Я пытаюсь найти хоть какие-то плюсы в ситуации, потому что до сих пор втайне бешусь на Финна, который обозвал меня пессимисткой.
Рейн наклоняет голову, оглядывая четыре голые стены.
— Да, пожалуй, ты права. В Баркове у меня была отдельная комната, где я планировал все операции и координировал смену караула.
Под его глазами залегли тяжелые, темные тени. Я медленно подношу руку к его щеке, готовая к тому, что он отстранится, но в этот раз он остается на месте. Моя ладонь прижимается к его холодной, впалой щеке, и он прикрывает глаза.
— Каждый раз, когда мы пытаемся раскопать хоть какую-то информацию, нас отбрасывает на десять шагов назад, — произносит он обреченным тоном.
— Скоро мы что-нибудь найдем. Нам нельзя сдаваться. Ты как, в порядке? — я мягко пытаюсь разговорить его. От той муки, что прячется в глубине его взгляда, у меня щемит где-то глубоко в груди.
Он несколько секунд пристально смотрит на меня.
— Ничего страшного. Пойдем обратно в твою комнату.
Но меня такой ответ не устраивает — может, из-за дикой усталости, а может, потому что я уверена: ему станет легче, если он просто выговорится. Когда держишь тьму внутри, она лишь гниет и заражает те части твоей души, которые еще не успели сломаться.
Он шагает к двери, но замечает, что я не иду следом, и оглядывается, недоуменно хмуря брови.
— Перестань отгораживаться от меня, Рейн. Ты же никого к себе не подпускаешь. Неужели это не причиняет боль? Разве ты не устал защищать то, что так яростно пожирает твой разум изнутри? — спрашиваю я, затаив дыхание. Он смотрит на меня как опустошенный человек — оскорбленный и до смерти напуганный теми чувствами, которые похоронил в самом себе. — Впусти меня.
Рейн делает решительный шаг в мою сторону. Я пячусь, пока не упираюсь ногами в стол. Он нависает надо мной, уперевшись руками по обе стороны от моего тела, и приближает свое лицо к моему. Мы соприкасаемся носами, и я вдыхаю его резкий, чистый аромат — запах холодной, сырой бури.