Двое суток он почти не уходил с завода. Не потому что боялся — потому что директор должен быть на месте, когда неопределённость. Это была его работа.
В перерывах читал что-то из стопки, которую всегда держал на столе — операционные карты нового оборудования, которое должно было прийти в октябре. Писал прямо на полях — пометки, вопросы к технологам.
Рашидов зашёл на второй день — вечером, после смены.
— Виктор Семёнович. — Он смотрел на стол с картами. — Вы всё это время карты писали?
— Они нужны в октябре.
Рашидов смотрел на него долго.
— Всё это время?
— Не всё. Иногда звонил поставщикам.
Рашидов покачал головой. С чем-то вроде изумления.
— Путч провалился, — сказал он. — По радио сказали. Горбачёв возвращается.
— Знаю. Слышал час назад.
— И вы продолжаете карты?
— Они нужны в октябре, — повторил Краснов.
Рашидов постоял ещё секунду. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. И вышел.
Краснов смотрел на дверь. Потом на карты.
Путч провалился. Это он знал — знал ещё в августе 1977-го, когда очнулся в общаге. Знал, что будет и путч, и провал. Но знание не отменяло трёх дней неопределённости, когда нельзя было сказать заранее рабочим «не беспокойтесь, это не страшно». Нельзя было — потому что это знание не объяснить.
Карты он написал за двое суток. Оборудование пришло в октябре. Карты были готовы.
Это была правильная расстановка приоритетов.
Глава 46
Это случилось в сентябре — после путча, когда всё немного успокоилось, но ещё не стало понятным.
Они сидели вечером. Андрей спал. За окном был Тольятти, тёмный сентябрь. Краснов читал что-то — не работу, просто книгу, что бывало редко. Рита сидела напротив.
Потом Рита закрыла свою книгу.
Он почувствовал это — не увидел, почувствовал. Поднял взгляд.
Она смотрела на него.
— Витя, — сказала она. — Можно я скажу кое-что?
— Да.
Она молчала секунду. Краснов ждал.
— Ты не тот человек, за которого себя выдаёшь.
Он смотрел на неё. Не отвёл взгляд.
— Я не знаю, кто ты, — сказала она. Говорила спокойно, без обвинения, без страха. Просто говорила. — Не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Не знаю, почему ты с самого первого дня был другим — другим, чем все, другим, чем мог быть. — Пауза. — Я двенадцать лет думала об этом. Иногда больше, иногда меньше. Думала, что придумаю объяснение. Не придумала.
Краснов молчал.
— Я решила сказать это вслух, — сказала Рита. — Не потому что хочу объяснений. Потому что хочу, чтобы ты знал: я знаю, что что-то есть. И я с этим живу. И буду жить. — Она смотрела на него прямо, без колебания. — Ты мой муж. Ты хороший отец. Ты делаешь правильные вещи. Этого мне достаточно.