Он просидел на скамейке, наверное, час. Потом встал. Пошёл домой — предупредить Белла Марковну, которая ждала. И позвонить Коляну, который просил сообщить.
На следующий день он держал Андрея на руках первый раз.
Ребёнок был лёгким, тёплым, смотрел куда-то мимо — не видел ещё толком. Краснов держал его и думал: вот оно. Человек, которого не было. Смотрит мимо — и это нормально, это так и должно быть. Потом начнёт видеть. Потом начнёт понимать. Потом — разговаривать, потом — думать. Долгий процесс. Краснов знал, что будет терпеливым.
Рита смотрела на них обоих. Краснов поднял взгляд. Она ничего не сказала — просто смотрела, с тем выражением, которое он видел у неё редко: не деловое, не оценивающее. Просто смотрела.
— Как назовём? — спросила она.
— Андрей, — сказал Краснов.
Он не объяснил почему. В первой жизни детей не было, имени не было, это имя он просто чувствовал правильным. Может, потому что в Германии у соседа по цеху был сын Андрей — один из немногих русских имён, которые хорошо ложились на немецкий язык. Может, просто так.
— Хорошо, — сказала Рита.
Андрей Викторович Краснов. Человек, которого не было.
Краснов смотрел на него и думал: этому человеку будет одиннадцать, когда рухнет Советский Союз. Потом — девяностые. Краснов не знал, что будет с Андреем в девяностые. В той жизни — не было Андрея. В этой — есть, и что будет — неизвестно.
Это был единственный человек в его жизни, чьё будущее он не знал.
Он держал сына и думал: значит, это самое важное. То, чего не знаешь.
Глава 22
Олимпиада в Москве началась девятнадцатого июля.
Краснов узнал об этом из репродуктора в цеху — там периодически включали радио в перерывах, новости и музыка чередовались. Диктор объявил об открытии с торжественной интонацией, которая бывает только на больших событиях. Рабочие переглянулись — кто-то равнодушно, кто-то оживлённо. Серёга Мельников сказал, что хочет посмотреть по телевизору прыжки в высоту. Краснов кивнул.
Он думал не об Олимпиаде. Думал о том, что семь дней назад заработала новая система оплаты на его участке, и первые данные уже были.
Данные были хорошие.
Не потому что рабочие вдруг стали трудиться лучше из идейных соображений — этого не бывает. Потому что стимул изменился. Теперь дополнительная премия шла не за штуки сверх нормы, а за квартал без рекламаций со сборки. Это был другой горизонт: не сегодняшняя смена, а три месяца. Рабочий начинал думать иначе — медленнее, но правильнее.
Это было видно по Серёге. Серёга работал чуть медленнее, чем раньше на сдельщине, — примерно на восемь процентов по хронометражу. Но детали выходили чище. Краснов мерил — не каждую, но регулярно. Шероховатость улучшилась в среднем на полтора класса. Это было именно то, чего он хотел.