Гаврилов наблюдал за всем этим молча.
Мастер официально ещё работал — до конца августа, потом пенсия. Он ходил по цеху, как ходил двадцать лет, своим маршрутом. Краснов видел его каждый день, иногда они пересекались у стеллажей или у колонны у входа. Говорили мало — по привычке, по характеру обоих.
В конце июля Гаврилов остановился рядом с Красновым у колонны. Краснов что-то записывал в тетрадь — хронометраж операции, рутинная работа. Гаврилов постоял секунду.
— Правильно делаешь, — сказал он. Негромко, не для кого-то. И пошёл дальше.
Краснов смотрел ему вслед. Гаврилов шёл к выходу — конец смены, шёл домой. Краснов смотрел на его спину и думал: этот человек видел на этом заводе всё. Видел, как строили корпуса. Видел первую машину с конвейера. Видел итальянцев, видел плановые кампании, видел директоров, которые приходили с реформами и уходили без них. Видел всё — и всё оценивал. «Правильно делаешь» от Гаврилова весило столько, сколько никогда не весила бы официальная благодарность.
Краснов вернулся к тетради. Записал последнее число. Закрыл.
Страна тем временем жила Олимпиадой. Американцы бойкотировали — Краснов знал это из первой жизни, знал и сейчас из газет. Заводская многотиражка писала про политический характер бойкота и про то, что советские спортсмены выступят достойно. Рабочие в столовой иногда обсуждали результаты — кто выиграл, кто проиграл. Краснов слушал краем.
Он думал о другом. Олимпиада означала, что страна сейчас на виду — и это значило, что начальство всех уровней хотело хороших показателей. Не потому что вдруг озаботилось качеством — потому что сейчас не время для плохих новостей. Это был момент, когда можно двигаться быстрее, чем обычно.
Он написал докладную о распространении смешанной системы оплаты на второй участок. Подал Фомину.
Фомин читал долго — минут пять, это было долго для одной страницы. Краснов сидел напротив и смотрел на стеклянную перегородку — через неё был виден цех, станки, люди. Гаврилов проходил по дальнему ряду, шёл обычным маршрутом.
— Результаты по первому участку, — сказал Фомин наконец. — Три недели — это мало.
— Три недели — это то, что есть, — сказал Краснов. — Тенденция видна уже сейчас.
— Тенденция может развернуться.
— Может. Тогда остановимся. Но если не пробовать — не узнаем.
Фомин смотрел на него. За стеклом Гаврилов остановился у чьего-то станка, посмотрел, пошёл дальше.
— Распространяй на второй участок, — сказал Фомин.
Краснов кивнул. Встал.
— Краснов.
Он остановился.
— Третий квартал покажет. — Фомин говорил ровно. — Если рекламации вырастут — откатываем.