Он знал эти правила — в Германии они были стандартом. Здесь, в советском производстве 1978-го, они встречались реже, и когда встречались — это было заметно.
Он думал о том, что она сказала «точный» про Петухова с той же интонацией, с которой Петухов говорил «правильно» про честный расчёт. Оба ценили точность. Краснов тоже ценил точность — это было, наверное, единственное, что у него было общим с обоими.
Колян спал. Батарея снова шипела — осень пришла, отопление дали в конце сентября.
Краснов достал из тумбочки сложенный лист. Развернул. Буква «Р» была там, где он её оставил — зачёркнутая, с весны. Он смотрел на неё некоторое время. Потом взял карандаш и написал рядом: «Маргарита Гольдберг, плановый отдел». Просто так. Чтобы было написано.
Сложил лист обратно. Убрал в тумбочку. Лёг.
Она сказала «Рита». Сама предложила — без просьбы. Это было что-то. Не много, но что-то.
За окном был октябрь. Листья с тополей уже осыпались, во дворе их гоняло ветром. Краснов слушал этот звук и думал о том, что у него теперь есть имя и рукопожатие. Этого было достаточно на сейчас.
Следующий раз она придёт через две недели. Он будет в техбюро — это теперь его место, полдня. Они встретятся снова, и разговор будет чуть длиннее, или такой же, или короче — как получится. Он не планировал.
Планировать с Ритой было неправильно. Он это чувствовал — не как принцип, как ощущение. С ней нужно было просто быть рядом и говорить, когда есть что сказать.
Это он умел.
Глава 16
Отопление дали в конце сентября, и к ноябрю стало ясно, что дали плохо.
Не в том смысле, что холодно — батареи грели. В том смысле, что грели неровно: утром прогрев слабый, к полудню нормальный, к концу смены опять слабее — давление в системе падало, это был старый корпус, старые трубы, ничего нового. Рабочие знали это и терпели, как терпят погоду — без злобы, как факт жизни.
Краснов терпел иначе. Он измерял.
Термометр он принёс из своей комнаты — обычный бытовой, стеклянный. Вешал его на колонну рядом со своим станком с утра, снимал показания в начале смены, в середине и в конце. Записывал в тетрадь — туда же, где уже было лето. Зимняя часть таблицы росла: ноябрь, двенадцать строк, потом двадцать, потом страница.
Рядом с температурой он писал: количество деталей за смену, из них сколько пришлось перемерить из-за отклонений, сколько переделать. Это была другая цифра, чем летом: летом давала себя знать жара, зимой — нестабильность. Деталь, снятая утром, когда станок холодный и в цеху пятнадцать градусов, и деталь, снятая в полдень при двадцати двух — разные детали, если не учитывать поправку. Большинство не учитывало. Он учитывал.