Они уже разговаривали по-настоящему — не как в марте, когда Краснов подошёл впервые и разговор был осторожный, через резцы и геометрию. Теперь проще. Архипыч не задавал лишних вопросов и ждал, когда Краснов придёт, а Краснов приходил через день-два и приносил что-нибудь своё — вопрос, наблюдение, иногда просто садился рядом.
Сегодня он принёс вопрос про тепло.
— Архип Федотович, — сказал он, садясь рядом на ящик, — вы замечали, что летом шероховатость хуже?
Архипыч жевал свой обед. Помолчал.
— Замечал, — сказал он.
— Что делали?
— Ничего, — сказал Архипыч просто. — Что тут сделаешь. Жара — значит, жара. Станок горячий — значит, горячий. Поправляешь руками.
— Я поправляю руками, — сказал Краснов. — Но хочется понять, насколько поправлять.
Архипыч посмотрел на него. Что-то во взгляде было — не удивление, что-то другое. Может, узнавание.
— Я тоже хотел, — сказал он. — Лет сорок назад хотел. Считал. — Он отложил еду. — Там на Сталинградском у нас был немец один, Отто звали. Вот он считал правильно. Таблицы делал — температура, материал, поправка. Всё у него было.
— И что?
— Ничего, — сказал Архипыч. — Уехал в тридцать седьмом. Всё уехало с ним. Мы так и работали руками.
Краснов молчал. Тридцать седьмой — это не просто уехал, это понятно без объяснений. Отто из Германии, специалист, который учил советских рабочих точности — в тридцать седьмом таких людей не просто отпускали домой. Краснов не спросил. Архипыч не объяснил.
— У него была система, — сказал Краснов наконец.
— Была. Хорошая система. — Архипыч взял снова еду. — Я кое-что запомнил. Не всё — молодой был, не всё понимал тогда. Но кое-что.
— Расскажете?
Архипыч посмотрел на него долго. Потом:
— Приходи завтра. Без спешки.
Краснов пришёл на следующий день, и они разговаривали почти весь обеденный перерыв. Архипыч говорил неспешно, иногда останавливался, вспоминал, иногда шёл к станку и показывал руками. Краснов слушал и не записывал — записать можно потом, сначала услышать. Это тоже было правило, которое он вынес из Ингольштадта: когда человек говорит важное, записная книжка мешает, потому что начинаешь смотреть в книжку, а не на человека.
Отто, рассказывал Архипыч, делал поправочные таблицы эмпирически: брал деталь, мерил утром на холодном станке, мерил в конце смены на прогретом, записывал разницу. Делал это несколько дней, при разных температурах. Из этого складывалась кривая — не точная, приблизительная, но достаточная, чтобы понимать: при такой-то температуре поправляй столько-то. Это не наука, это опыт, систематизированный опытом. Немецкое слово было Erfahrungswissen — знание из опыта, противоположное Buchwissen, книжному знанию. Отто уважал оба, но в цеху пользовался первым.