Пальцы заскользили по ткани, а Мия откинулась немного назад, расслабляясь, отдаваясь — в голове стало совершенно пусто. Не думать. Не помнить.

Только чувствовать быстрые до отчаянности поцелуи на шее, а дальше — постель, смятые простыни. Жарко. Жадно до изнеможения, почти до потери сознания. Его руки на ее талии, и он помогает ей двигаться, вверх и вниз, и прижимает ее спину к своей груди, не давая упасть. Его рот мажет по ключице, его громкое дыхание идет в унисон с ее тихим стоном, мокрый лоб прижимается к ее затылку.

Они почти не спали в ту ночь. Они разговаривали: прикосновениями, новым сближением, тем, что делали друг с другом все, что хотели. И не было никакого стыда или смущения, как поняла Мия в какой-то момент с кратким проблеском сознания, когда чувствовала ласкающий рот Дани внизу, когда сжимала рукой светлые жесткие пряди, выгибая спину на каждое его касание.

Она чувствовала, что это последний день их мира.

Они лежали потом, уже утром, и тусклое солнце напоминало им о существовании другой реальности. Даня задумчиво водил рукой по ее обнаженному бедру, а она рисовала ноготком узоры на его груди.

Теперь конец всего чувствовался как неизбежность, от которой они больше не могли убегать.

Они переглянулись. Даня наклонился, коснулся губами ее лба, задерживаясь в этом целомудренном поцелуе. Потом они молча оделись, позавтракали в ресторане внизу, вышли на гогочущий и гомонящий Невский проспект, спрятались в одной из подворотен.

Путь до Москвы был долгим, но и его они провели, почти не разговаривая.

Мия вспомнила, как ехали они обратно после того, как сняли с нее проклятье. История замыкалась для них на тех же маршрутах, и как и тогда, сейчас они возвращались, чтобы, вероятно, расстаться. Но если тогда Мия была уверена, что Даня с радостью избавится от нее и забудет навсегда, то сейчас она не знала, что именно он чувствует и хочет.

И чем ближе они были к Москве, тем более запутавшейся, потерянной она себя чувствовала. Нет, она никогда не признается ему, что он стал для нее всем. И никогда ни о чем не попросит, потому что просто не может связывать его просьбами, которые он никогда не сможет выполнить.

Он ангел. Она человек. И так будет. И они добьются правды, и Даня должен вернуться домой, потому что это по крайней мере справедливо.

И вот уже их встретила Москва: хоть и на полтора столетия моложе, но родная, уютная, понятная.

И Сухарева башня еще была на месте, подмигивая Странноприимному дому через узкую полоску садов.

Уже стемнело. Они приземлились неподалеку, и Даня замер, окидывая башню взглядом.