— Слушай сюда, жопошник! — наклонившись над закройщиком, прошипел я, нагнетая злобу на свое лицо и в голос, — Я уже достаточно знаю про твои дела с вашим главным театральным завхозом, чтобы прямо сейчас отправить тебя отсюда на тюремную больничку!
На самом деле, лев-вегетарианец и он же альфа-самец областной драматургии Белоцерковский, сказал мне немного. Потому что не сказать совсем ничего он побоялся, а выдать свои подозрения в полном объеме он тоже не смог. Однако в данный момент, времени у меня было немного. Да и Ворожейкин не казался мне таким уж железным героем, из которого можно было бы делать самые крепкие в мире гвозди. Поэтому я поддался настроению и с авантюризмом, сидевшего во мне легкомысленного юноши, навалился на ослабленного раной представителя гей-меньшинства. Отчаянно блефуя и сурово хмуря брови.
— Кроме того, у меня уже достаточно показаний, чтобы предъявить тебе обвинение и по сто двадцать первой статье УК РСФСР! — продолжал грузить я нетрадиционного работника Мельпомены, вжимавшегося в больничный матрац, — Прямо сейчас вызову конвой и отправлю тебя на тюремную больничку с этой нехорошей статьёй, Вячеслав! И поверь мне, все твои дыхательно-пихательные отверстия уже этой ночью гнусные тюремные симулянты начнут пользовать в конвейерном режиме! А это тебе не в охотку и в собственное удовольствие в родном театре под хвост баловаться! И заметь, никто на твою дырявую печенку внимания не обратит и скидок на твоё ранение не сделает! Ты от меня этого добиваешься, Вячеслав?! Ты хочешь, чтобы я твою задницу преступникам отдал на растерзание? Неужели тебе твоя жопа совсем недорога?
Закройщик Ворожейкин уже допятился седалищем по матрацу до стены и теперь отступать ему было некуда. Лицо его перекосилось, а в глазах метался ужас. Наверное, у Вячеслава Марковича было хорошо развито воображение и он этим своим развитым воображением много чего смог представить в своем сознании из мною обещанного.
— Не слышу я тебя, Вячеслав! — более настойчиво обратился я к страдающему от печеночной раны и душевных мук половому эстету, — Откроешь мне душу или в тюрьму поедем? Твою жопу на поругание отдавать?
— Открою! — судорожно сглотнув слюну, решился закройщик. — Не Сладков меня убить хотел. Я обманул, это не он! — Ворожейкин зачастил языком. — Я всё расскажу, но я боюсь, что они меня здесь дорежут! Стукалов это организовал! Он страшный человек, он в тюрьме сидел!
Минуты две я, не перебивая, слушал сбивчивые причитания Ворожейкина. Со слов Вячеслава выходило, что до недавнего времени их неявное для коллектива сотрудничество с заместителем директора по АХЧ Стукаловым приносило им обоим некоторые бонусы. Небольшие, но зато регулярные. Но три недели назад технолог их швейной мастерской слег с грыжей на операцию и часть его обязанностей стал исполнять Вячеслав. Благо, когда-то оконченный им техникум, позволял ему это. Вот тут-то Михаил Евсеевич Стукалов словно с цепи сорвался. Прежний технолог их швейной мастерской был человеком строгих правил, а потому на приятные и доходные шалости принципиально не шел. Вот Стукалов и решил воспользоваться уже прикормленным им и.о. Ворожейкиным. Они даже обо всем договорились, включая и размер долей. Но неделю назад Вячеслав осмыслив свое новое должностное положение, заявил компаньону-подельнику, что та треть, которая ему по уговору со Стукаловым должна была отойти, для него унизительна. Закройщик потребовал себе ровно половину гешефта с их разового, но столь масштабного проекта.