– Что он вам написал? – Сокол сочувственно погладил ее по спине.

– Даже не мне. Не знаю. – Женщина смахнула слезы со щек. – «Если бы я не боялся, то спас бы ваши жизни». Не знаю, ничего не знаю. Быть может, это из какой-то книги или из фильма. Кто ж теперь разберет.

Сокол отпрянул от нее, тяжело вздохнул, а после обхватил за плечи и посмотрел прямо в глаза. Он смотрел неотрывно, будто желал загипнотизировать ее, стереть память, чтобы женщина не вспомнила о двух мужчинах на лестничной клетке, что выпытывали у нее детали смерти Анатолия Тарасова.

– Мне очень жаль, что вы потеряли сына. Я знал его в свое время. Он был хорошим человеком.

Женщина осталась изумленно стоять на лестничной клетке, глядя вслед Соколу и Щеглу, что пошли вниз по лестнице к «буханке». Машина шумно загудела и направилась в сторону Гнезда. Щегол долго не мог решиться, но все-таки повернулся к Соколу и спросил:

– Он виноват?

– Я не знаю, вполне вероятно, что после убийства Сизого он испугался и решил покончить с жизнью. – Сокол устало потер подбородок.

– Должно быть что-то, чего мы не замечаем. – Щегол запрокинул голову. – Сизый вчера был странный с самого утра, но почему-то молчал. – Внезапно обрадовавшись своей догадке, он взглянул на Сокола. – А где его вещи? Где телефон Сизого? Там должны быть ответы, он его вчера из рук не выпускал.

– Какой телефон? В доме, наверное.

– Нет. К Гурову он поехал с телефоном, а после этого не возвращался в Гнездо. Телефон должен был быть с ним. – Щегол напряг спину, словно та превратилась в струну.

– Телефона не было. Выпал может… – Сокол замер, а после посмотрел на Щегла. – Нет, слишком много совпадений. Замечательно! – Он стукнул по рулю машины.

– Получается, телефон Сизого у убийцы. Это нам на руку или против нас?

– Сейчас все против нас. – Сокол достал сигарету из пачки и закурил.

* * *

Птицы собрались в гостиной, как и всегда. Только сейчас повод для этого собрания был далеко не радостный. Серые безжизненные лица, словно у каждого в голове прокручивался его личный кошмар, что воплотился наяву и от которого теперь не удастся сбежать в утро. Смерть априори была кошмаром. Кто-то страшился потерять близкого человека, кто-то самого себя, а кто-то вернулся в прошлое, ощущая горькое дежавю, которое так умело успело стереться, и лишь его след оставался долгие годы на подкорке. Тишина окутывала и давила, словно механический пресс, что без разбору уничтожает все, что попадает под него. Каждый не знал, с чего начать, ведь если прервать эту тишину, ты станешь слабаком или трусом, что желает избежать этого самобичевания. Нельзя было показывать слабость, тем более на глазах у остальных.