За несколько дней до она затребовала нашего приезда.

Слушая, как отчаянно ругается герцогиня, я совершенно не думала о том, что с её родами что-то может пойти не так.

В конце концов, она была не первой, у кого я их принимала, а присутствие Миры бодрило не меньше, чем откровенно разбойничья брань, из которой пару слов я даже запомнила.

Удо выглядел счастливым.

Накануне того, как всё случилось, он сам позвал меня прогуляться по саду, и в очередной раз, когда я старательно отводила глаза, фыркнул чуть слышно:

— Можешь не стараться, Бруно всё равно проболтался. Пусть будет как будет.

Интонацию, с которой он улыбнулся мне при этом, я так до конца и не поняла.

Когда усталая, но счастливая Ханна поднесла ребёнка к груди, мне следовало подумать о ней.

Вместо этого я замерла посреди комнаты так же, как и Мира, и смотрела на бушующее за окном чистое голубое пламя.

Оно оказалось неровным и пока жидким, но очень высоким. Таким, что со второго этажа мы видели пляшущие кончики.

— Саду конец, — заключила Мирабелла так серьёзно, что мы втроём засмеялись.

Казалось, она одна ни секунды ни в чём не сомневалась.

Для Вильгельма всё было совсем не так.

Когда я прибежала в гостиную, не было ни пламени, ни вихрей, ни молнии между его пальцами.

Только неуловимые, но такие разительные перемены в его лице.

В ту ночь, когда мы остались наедине всё в тех же, — наших, — гостевых комнатах, он любил меня так страстно и восхитительно, как, кажется, ещё никогда прежде.

За девять месяцев, что мы прожили вместе, так привычно и правильно стало делить с ним не только быт, но и спальню. Засыпать и просыпаться рядом. Без всякого стеснения тянуться к нему, если хотелось прикоснуться.

Он откликался всегда и незамедлительно, если я приглашала первой. Первым делом ловил мою руку и подносил к губам пальцы.

Более того, мне казалось, что его влечение ко мне росло с каждым днём, становилось всё более глубоким и обдуманным.

Это была уже не просто страсть, хотя она и тлела на дне его зрачков спокойно и ровно.

В каждом его поцелуе, в каждом движении во мне читалось нечто большее. Почти страшное.

По молчаливому же соглашению мы не поднимали тему моей возможной беременности, пока Ханна и Удо ждали своего ребёнка, но постепенно я уверилась в том, что отцом моего малыша может стать только барон Вильгельм Монтейн. Никто другой.

Теперь же, когда герцогиня благополучно разрешилась, а на ладони Уила снова плясал совсем крошечный, но до плача знакомый и родной мне огонёк, никаких преград, помимо нас самих, больше не было.

Обвивая ногами его бёдра, я подумала об этом мельком, и тут же забыла, ловя знакомый и такой потрясающий ритм.