— А сколько тебе лет?

Я осеклась так резко, как если бы он меня ударил.

Это был неожиданный вопрос. Незначительный. Или мне только так казалось.

Вильгельм смотрел на меня серьёзно и внимательно, но больше ничего я по его лицу прочитать не могла.

— Двадцать пять.

Он кивнул, ничего не поясняя, и снова принялся поворачивать мясо.

Несмотря на то, что он отвлекался, я знала, что он слушает по-настоящему, подмечает детали. При этом он не пытался вывернуть меня наизнанку или заставить рассказывать быстрее, и от этого в груди начало разливаться настоящее, пока ещё робкое тепло.

— Я сбежала, потому что он обещал приехать за мной. Он сказал, что увезёт меня, и я удостоюсь чести понести от него. А когда произведу на свет его ребёнка, смогу идти на всё четыре стороны. Сначала я хотела просто всё это прекратить. Даже сплела петлю в сарае. А потом мне стало так страшно. И я подумала о Красавице, о том, что будет с ней без меня. Получается, я спряталась за неё, понимаешь? Оправдала свою трусость тем, что беспокоюсь о лошади…

— Ты не струсила, — он перебил так резко, что я вздрогнула. — Он не дал бы тебе умереть. Ему не важно, как сильно ты была бы искалечена. Твоя способность иметь детей — единственное, что его интересует.

Впервые я слышала в его голосе настоящую злость и такую страсть, что перестала думать о том, чтобы выровнять дыхание.

Он понимал.

Что бы он ни повидал в жизни, о чём бы ни узнал, он действительно понимал, о ком я говорю, и с чем мне пришлось иметь дело.

— Я…

— Не надо, Мелли, — Монтейн придвинулся ко мне ближе, забыв о костре, погладил по щеке так нежно, что я просто не смогла отвести взгляд. — Из-за Красавицы ты передумала, или просто побоялась, не имеет значения. Это бы всё равно не помогло.

Пусть я и успела понять, что барон Вильгельм не имел ничего общего со святостью, прямо сейчас он как будто отпускал мне грехи. И лишь на мою удачу мясо начало подгорать, и ему пришлось повернуться ко мне спиной, чтобы снять его с огня.

Аромат был чудесным, и вечер тёплым, и всё оказалось не так страшно, как я могла предполагать.

Только вот эта удача поднимала со дна моей души чувства, о которых я не хотела бы даже задумываться.

— Я их всех ненавижу. Их всех. Свою мать, чёртову безответственную дуру. Представляешь, что это такое — родить ребёнка? Носить его в себе, привести в мир нового человека, а потом взять и отдать его. Так просто! Как будто той девочки, моей сестры, и вовсе не было, — я не узнала собственного голоса и не сразу поняла, что произношу всё это вслух. — Своего труса-отца. Он оказался настолько никчёмным, что бабка поделилась этим проклятием не с ним, а с его женой. Он ведь тоже её отдал, барон. Ту девочку, что родилась вперёд меня. Отдал, а потом отправился преспокойно жить дальше в уверенности, что его долг оплачен. И бабку ненавижу тоже. Знаешь, какая традиция была в моей семье? Рассказывать обо всём этом дерьме своим детям только перед смертью. Она просто ушла, а я теперь должна справляться с этим, как сумею. Делать как они, либо…