Не задумываясь о том, как это будет выглядеть и как окажется воспринято, я развернулась и обняла его, уткнувшись в его бок, потёрлась о него кончиком носа, и Монтейн тут же обнял меня в ответ.

Он всего на секунду, но поднялся, чтобы укрыть нас обоих одеялом — чтобы по постепенно остывающей влажной коже не бежал неизбежный холодок, и чтобы мне не было неловко приходить в себя обнажённой.

Я не знала, что ему сказать, да и он молчал тоже, только продолжал гладить меня так нежно, что всё, кроме этих прикосновений сделалось неважным.

В этой сладкой полудрёме я снова услышала над ухом тихий, чуть-чуть неровно хрипловатый напев. Он безумно фальшиво мурлыкал мне на ухо песенку о счастливой любви, о девушке, отказавшейся от знатной фамилии ради прекрасного, но бедного пастуха и ни минуты в своей жизни не жалевшей об этом, и именно под эту песенку я уснула, как под лучшую колыбельную, и сны мои снова были спокойными и мягкими, а пробуждение оказалось таким же приятным.

На полу в спальне лежал широкий и приветливый солнечный луч, а с улицы доносился такой знакомый стук топора.

Я позволила себе несколько минут полежать, смущённо и сча́стливо улыбаясь от того, как сладко тянуло все мышцы в теле, а потом, наконец, села, прижимая одеяло к груди.

Моя рубашка аккуратно лежала на стуле, и я, не желая того, всё-таки покраснела, раздумывая, как лучше поступить. Надеть её и дойти до колодца? Или забыть о неудобствах и необходимости вымыться и одеться полноценно?

Что, если барон успел пожалеть о том, что было вчера?

Если так, почувствовать себя неловко мне придётся в любом случае.

С этим можно было только смириться, и я всё же предпочла обойтись рубашкой — в конце концов, отвернуться или отойти он точно не откажется.

Час был уже поздний, но сегодня я хотя бы не проспала до вечера, да и в теле ощущалась приятная лёгкость и пустота. Как будто вместе с моей невинностью Монтейн забрал ещё и невидимую огромную занозу, мешавшую мне ходить и дышать ровно.

Что бы он ни решил, о чём бы ни думал, проснувшись первым, себе я пообещала, что не стану ни о чём сожалеть.

Выйдя босиком, я остановилась на пороге дома, ища его глазами, а найдя, улыбнулась, прежде чем успела опомниться.

Вильгельм колол дрова. Он делал это ловко и уверенно, как человек, не привыкший чураться никакой работы. Его рубашка висела на покосившемся невысоком заборе, где раньше сушили горшки, а мышцы на спине двигались так красиво, что я невольно залюбовалась.

Шутка ли, я знала его всего несколько дней.

Впервые услышав о нём, я подумала, что Чёрный Барон едва ли не старик.