После того, что он сказал о моей силе и заключённом с ней договоре, от страха во мне тряслась каждая жилка, но именно этот страх гнал меня вперёд. Подальше от него.

Было невыносимо стыдно за то, что всё-таки не сумела сделать всё правильно и вываляла и его в этой грязи. Такой хороший человек, как Вильгельм, просто не мог, не должен был оказаться связан ни с чем подобным.

Вместе с тем во мне кипели злость и обида.

Пусть он не был эгоистом, как я. Пусть скорее отдал бы себя на съедение потусторонней силе, но не попытался использовать других, чтобы от неё сбежать или откупиться…

Он не смел меня судить.

Не смел говорить со мной так, словно я была глупее или хуже его.

Хотя и правда, конечно же, была.

Подлость…

Монтейн ничего не мог знать о ней. Он не мог совершить ничего подобного. Переоценив свой опыт, он всё же позволил себе смотреть на кого-то свысока, и, по большому счёту, кто, как не он имел право на это?

Однако он привык быть один. Привык нести ответственность только за себя самого.

Он понятия не имел о том, что значит — обрекать другого на мучения или смерть.

Мне же оставалось либо действовать по обстоятельствам, либо всю жизнь бояться за ребёнка, которого я произведу на свет.

Либо жить, зная, что отдала его. Принесла в жертву, позволила тому, иному его сожрать.

Вильгельм просто не мог, да и не должен был думать о подобных вещах. В конце концов, он был мужчиной, а мужчин такие вопросы, как рождение детей и их воспитание всегда касались мало.

Злиться на него было бессмысленно и снова подло.

Понимая это, я толкнула дверь чьего-то навек опустевшего дома и шагнула в темноту.

Хотелось спрятаться, а ещё лучше — просто не быть.

Не думать о том, как жестоко и несправедливо я поступила, осмелившись даже мысленно чего-то потребовать от барона и в чём-то его упрекнуть.

Не бояться того, что снова грозило стать неизбежностью.

И самое главное — не чувствовать жгучей обиды.

Старательно урезонивая себя, напоминая себе о том, как должна поступать, а на что не имею права, я всё-таки позволила себе поверить, что он никогда и ни за что меня не осудит. Ни за бездумную откровенность, ни за тот пыл, с которым я отдавалась ему.

Впрочем, за это он меня как раз не осудил.

В доме было темно и пахло пылью.

Я провела пальцами по поверхности стола, зачем-то погладила красивый резной сундук. Такую вещь мог сделать только очень искусный плотник.

Да вот беда, больше он никогда и ничего не сделает, не порадует людей своим удивительным мастерством. Всё потому, что местная травница была слишком самонадеянной. Потому что поверила, что может больше, чем дано ей.