Откинув крышку сундука, я начала бездумно перебирать сложенные внутри бесхозные теперь вещи.

Могло ли так статься, что Вильгельм прав, и за моё неповиновение он накажет тех, кто когда-то жил со мной рядом?

Могли ли они в самом деле погибнуть только потому, что я решилась обратиться к Чёрному Барону?

От мысли об этом хотелось тихонько и жалобно завыть, потому что я уже не могла… совсем ничего не могла с этим сделать. Даже плакать. Даже сожалеть.

Если бы я решилась пожертвовать собой, сдавшись ему, это уже ничего не исправило бы.

Среди мужских и женских нижних рубашек мне попался небольшой свёрток.

Безошибочно угадав, что в нём, я не хотела разворачивать, но пальцы сами потянули край ленты.

Детское одеяльце, крошечная рубашечка.

За последние полгода я множество раз представляла себе, каково это — иметь ребёнка. Крошечный, полностью зависимый от меня тёплый и чистый комочек. До слёз любимый и важный.

Отдать его было немыслимо, проще умереть само́й.

Был ли у людей, живших когда-то в этом доме ребёнок, успели ли они его родить?

Что стало с ними? С этим малышом?

Я прижала детские вещи к груди, сворачиваясь в клубок.

Я не хотела стать как она. Как та, кто скормила свою деревню ещё одному иному существу.

Не хотела стать похожей на свою мать, бросившую меня справляться, как сумею.

Она ведь так хорошо знала меня, она должна была понимать, что я ни за что не соглашусь.

Или же я лгала себе, потому что мне очень хотелось верить, что я способна на что-то. Что-то большее, чем быть просто рыжей девочкой-изгоем для битья.

Рыжик…

Голос Уила… Барона Монтейна звучал в моей голове, тёплый, нежный.

Он больше никогда не сможет смотреть не меня так ласково и касаться столь же бережно, но это…

Продолжая одной рукой держать свою находку, другой я вытерла слёзы и, наконец, осмелилась сказать это хотя бы мысленно: это ничего не значило.

Но мои мысли, ни мои чувства, ни моя вина́. Даже теперь уже точно не мой барон.

Всё это ничего не значило и не стоило.

Я должна была всё сделать сама. Добраться до герцога Керна, — до любого из них, — и броситься ему в ноги, умоляя о помощи. Добиться этой помощи любой ценой, любыми средствами, и только после… Может быть, когда-нибудь после, если сумею посмотреть ему в глаза, разыскать Монтейна, чтобы попросить у него прощения за всё.

Это почти-обещание, данное себе, придало мне сил, чтобы подняться и вернуть чужие вещи в сундук.

Ночь сделалась уже совсем глухой — как же долго я пролежала на полу в этом доме⁈

Где-то ухнула сова, и, прибавляя шаг, я заставила себя ободряюще улыбнуться то ли ей, то ли себе.