— Мне нужно попасть к нему, — продолжил Толстой. — Срочно. До официального допроса. До того, как с ним поговорит Император или великий князь…

— И зачем? — сухо спросил я. — Ты же не юрист. И даже не маголекарь. Как ты себе представляешь повод, под которым тебя можно туда провести?

Толстой остановился на шаг впереди. Молчал. Долго. Потом обернулся. Его лицо, искажённое жёлтым светом фонаря, показалось мне старым. Усталым. Словно за эти дни он прибавил десяток лет.

— Юрьевский сдаст меня, Алексиус, — сказал он глухо. — Он расскажет, что я участвовал в его махинациях. Что я поставлял ему прототипы и работал на него. Что я… Я не могу этого допустить, Алексиус. Ты понимаешь? Будь я один, но у меня же семья… У тебя самого теперь есть близкие. Ты должен понять меня.

Я застыл, не веря своим ушам. Нет, конечно, у меня не раз возникали подозрения, но я не ожидал, что Стагнис вот так просто выложит все сам.

Я уставился на него, и всё во мне молчаливо говорило: понимаю. Но не принимаю.

— Предположим, я смогу это сделать, хотя это почти невозможно, — проговорил я. — Чтобы ты… что? Чаю с ним попил? Подкорректировал его психоэфирно? Вычистил воспоминания? Убрал пару неудобных истин из его головы?

— Я знаю, что это ты вытащил Юрьевского из плена и привез в Питер, — глухо ответил профессор. — И представляю, каких усилий это тебе стоило. Знаю, что прошу слишком много, но черт возьми, Алексиус, дело в моих детях!

Я резко к нему развернулся.

— А когда ты влезал в заговор, о детях не думал? — прошипел я.

— Тогда их еще не было и в проекте. Помоги мне. Мне нужно только чтобы он молчал о моем участии! — Толстой шагнул ближе. — Я не хочу, чтобы моя работа погубила детей. Я был глуп, признаю. Я верил, что контролирую процесс, что это они от меня зависят… Но Юрьевский — он… он давно не тот, кем был раньше. Я ошибся в нем. Ведь изначально его цели были благородными… Я просто выбрал не того.

Впервые я видел Стагниса растерянным. Бывший боевой товарищ, всегда уверенный, всегда знающий больше, чем показывал, теперь стоял передо мной и боялся. Но не за себя. Не за тело. А за имя. За лицо. За то, как будет выглядеть в глазах собственных детей.

Я покачал головой.

— Прости, Стагнис. Даже если бы я хотел помочь, уже не смогу. Путь в Петропавловку сейчас охраняется жестче, чем покои Императора. Мой статус высок, но не настолько. Доступ имеют только государь, великий князь и те, кто ведёт допрос.

Я солгал. Я мог бы пробиться. Через три звонка и один приказ. Но я видел: Толстой даже сейчас чего-то мне не договаривал. И я слишком хорошо знал этот его взгляд — взгляд, в котором правды было не больше, чем в истеричных манифестах Павловичей.