Когда проснется Государь — уже не ждали. Кажется, старый чудак окончательно бросил тех, кто уповал на его защиту, на произвол судьбы. Ладно, мы сами за себя постоим, только чур потом не жалуйтесь…
По всему выходило, что комната-шкаф — самое безопасное для нас место. Рейка сняла ее на вокзале, причем непосредственно у хозяйки, без посредников. Мезенцев в тот день захватывал власть во владениях и не мог выделить людей контролировать земщину. А как только мы съедем, хозяйка отправится на вокзал за новыми жильцами, и там уже кто-нибудь может задать ей вопросы… Так что я сочла за лучшее смириться пока и с жизнью в шкафу, и с веселеньким ковром на стене, и с необходимостью делить с сестрой странную постель в форме открытой книги. Почему-то эта штука называется диваном, хотя выполняет функцию кровати. Вот у нас во владениях все просто и скучно — на кроватях спят, на диванах сидят. А земщина… это невозможно понять, это можно только выучить.
Вообще, Архангельск — портовый город, и затеряться в нем нетрудно. Каждый день тысячи разумных со всей страны приезжали сюда в надежде на заработок. В юридиках (так называют наследственные земли аристократов в большей части Государства, «владения» это — наша северная специфика) повсюду сейчас творился кровавый бардак. Беженцев оттуда хватало: и крепостных, и вольных, и даже невезучих дворян вроде нас, поэтому непривычные к земским реалиям приезжие никого не удивляли. Поди разыщи в этом столпотворении двух девиц! Но мы с Рейкой выходили из дома в кепках, бросающих тень на лицо, и только до телефонов-автоматов и обратно, причем пользовались всегда разными, в других районах. Даже за продуктами отправляли Гришку, который был только рад заработать несколько медных денег. Его мать так и не получила назад свое место на Емельяновском металлургическом заводе — и даже не из-за того разгрома, который я там учинила, предприятие было закрыто раньше. На другую службу она устроиться не могла, как ни старалась. Семья перебивалась с хлеба на квас, дожидаясь, когда отец Гришки вернется из рейса с жалованьем.
Я попыталась сосредоточиться на упражнении, но тут заворочалась моя собственная брюшная полость. Сегодня, как всегда некстати, начались месячные. Репродуктивная фабрика, которую я таскаю в себе с рождения, с негодованием сообщала, что очередной производственный цикл завершен вхолостую.
— Да помню, помню я свое биологическое предназначение! — раздраженно сказала я собственному организму, вернее, создавшей его матери-природе. — Как только, так сразу запрыгну на какого-нибудь мощного самца и нарожаю выводок детишек. Только можно я сначала собственную жизнь спасу, ладненько? Элементарно же: не выживу я — не выживет и потомство! Хотя, кстати, мать-природа, сисек и задницы ты могла бы мне отмерить и пощедрее, а то приходится выделяться бодрым и жизнерадостным нравом! А это такое себе конкурентное преимущество…