Блеф. Чистой воды. Никакого поста там не было. Но я говорил уверенно, с той самой тёмной интонацией, которая заставляет людей сомневаться в совершенно очевидном.

Пассажир замер. Я почувствовал, как в его мозгу заработали шестерёнки, постепенно и очень неохотно.

Он ожидал испуга. Ожидал, что я начну лепетать, жать на тормоз, умолять. А я давил на газ и тщательно грузил его конкретной информацией, которая выглядела логично.

— Сейчас тормозну — менты через минуту тут будут с автоматами, — продолжал я, не сбавляя темпа. Сто сорок. Машину начало довольно сильно водить по колее. — Увидят, что стоим на МКАДе ночью, документы проверят. Тебе оно надо? У тебя всё чисто и чётко, братан? Или найдётся чего в карманах на пятёрочку строгого режима?

Я попал.

Он дёрнулся. Рука в кармане разжалась. Риск.,. Он был хищником, но не идиотом. Пять лет зоны за гоп-стоп или за «вес» в кармане — это совершенно плохая математика. Рациональность начала постепенно бороться с азартом, медленно, но неотвратимо.

— Слышь, ты вообще нормальный? — неожиданно подал голос второй, тот, что сзади. Голос был небольшой, жалкий, почти незаметный, но он прозвучал.

Второй судорожно вздохнул. Для него мои слова про ментов прозвучали как небесная музыка. Менты — это очень плохо, но это всё же лучше, чем то, что собирался сделать его дружок.

Главный всё ещё колебался. Его злость искала выход, тёмный и в конченом итоге совершенно бессмысленный. Он мог ударить меня прямо на ходу. Мог дернуть руль.

Нужно было добивать.

Я чуть повернул голову, совсем немного, незаметно, чтобы он всё же увидел мой профиль. Жесткий, но довольно спокйоный.

— И ещё кое-что, — сказал я тихо, так, чтобы голос мой всё же был слышен сквозь сильный шум ветра и мотора. — У меня тут под сиденьем монтировка лежит. Я, понимаешь, в настоящее время бывший шиномонтажник. Привычка такая осталась, въевшаяся. Я этой тяжёлой железкой гайки сорванные откручивал. И в руке я её держу гораздо крепче, чем ты свой маленький ножик перочинный.

Пауза.

Секунда медленно растянулась в целую вечность. Мы летели по ночной тёмной Москве в дрожащей капсуле — замкнутом пространстве, из которого не было никакого выхода.

Я довольно хорошо чувствовал, как он пялится на меня. Пытается незаметно понять: блефую я или же реально псих, который вполне готов устроить кровавую баню на скорости сто сорок километров.

Монтировки под сиденьем конечно же также не было. Там валялась пустая бутылка из-под какого-то холодного чая и щётка-смётка для снега, старая, щербатая. Но он этого не знал. Зато он видел мои руки на руле. Спокойные, жилистые руки человека, испачканные въевшимся тёмным мазутом. Руки, которые потенциально могут очень сильно ударить.