Поднимается еще один репортер, и я шумно выдыхаю, мечтая, чтобы все это поскорее закончилось.
— Фостер, камеры весь вечер были направлены на дагаут. Вы с самого начала выглядели... злым. Рассредоточенным.
— Я и есть злой. Мы проигрывали и в итоге проиграли. Если это считывается как «что-то происходит», значит, что-то происходит. Мы упускаем победы там, где обязаны брать свое.
— Но не путайте эмоции с расколом в команде. Нам всем не плевать, и иногда это неравнодушие выглядит чересчур шумно, — вставляет Деккер.
— Мы не сломлены. Мы расстроены, — добавляет Хейс. — Следующий.
— Хейс, в девятом иннинге вы вышли на горку, и это выглядело как ссора. Фостер даже не взглянул на вас, когда вы уходили. Обычно вы понимаете друг друга с полуслова.
Хейс выпрямляется, чтобы ответить, даже не взглянув в мою сторону, но я быстро его перебиваю:
— Я отвечу. Хейс делает свою работу. Он пытается замедлить темп игры, а я – ускорить. Вечное перетягивание каната между кэтчером и клоузером. Уверен, со стороны выглядело паршиво...
— Но мы лучшие друзья, — подхватывает Хейс, — и давно работаем вместе. На горке он выкладывается по полной. Мы всегда прикрываем друг другу спину.
Твою ж мать, Карлайл. Не неси эту чушь.
Тот же репортер остается стоять, хотя я искренне желаю, чтобы он уже заткнулся.
— У вас все в порядке?
Хейс смеется.
— Ну, он скорее стекло сожрет, чем признает, что нужна передышка.
По залу прокатывается смешок, разряжая обстановку, но я лишь качаю головой.
Хейс указывает на другого журналиста, и тот произносит:
— Вопрос к Фостеру. В конце игры вы прижали Дрю Триггса к стене дагаута. Это были просто дружеские дурачества, или все серьезно?
Щелкает затвор камеры, на моих скулах ходят желваки.
Я делаю глубокий вдох, прежде чем ответить.
— Что, с Деккером или Истоном никто пообщаться не хочет? — сквозь толпу репортеров проносится пара смешков, но я лишь выигрываю себе несколько лишних секунд. — Мы с Дрю повздорили. Я распустил руки. Это неприемлемо. Точка. Неважно, что именно было сказано, неважно, насколько накалились страсти – я был неправ.
Поднимается следующий.
— Это что-то новенькое. Вы признаете свою неправоту. Триггсу тоже принесли извинения?
Что это за придурок? Папаша Дрю, что ли?
Я натягиваю улыбку, с которой наверняка выгляжу как полный мудак.
— Еще нет. Думал, он придет вместе со мной. Но, видимо, отдуваться за двоих выпала честь мне.
Истон притягивает к себе микрофон.
— У всех нас есть эго, и иногда мы переходим черту. Это обоюдный процесс. И могу заверить: если Фостер почувствовал необходимость поставить Дрю на место, на то была веская причина.