Он прочищает горло, на лице заходили желваки – кажется, Фостер борется с притяжением так же отчаянно, как и я. Я опускаю голову, судорожно вдыхаю и вцепляюсь в край столешницы так сильно, что пальцы начинает ломить.
Не припомню, когда в последний раз жаждала мужчину так же сильно, как его.
— Затея с воздержанием начинает тебя допекать? — он высыпает лапшу в сковороду. Для человека, который терпеть не может распространяться о себе, он на удивление охотно поднимает тему, которую мы оба старательно обходим стороной.
— Я в полном порядке. Поверь, ты нарушишь это правило раньше. Как и то, что касалось одежды.
Он смеется и качает головой.
— Не нарушу, — голос звучит донельзя уверенно.
Я понимаю, что нужно срочно сменить тему: этот разговор заводит нас на дорожку, по которой явно не стоит идти.
— Очередь моего вопроса. Чего ты боишься больше всего?
— В плане ребенка? — Фостер перемешивает пасту с сырным соусом. Его стряпня из тех, о которых мечтаешь в метель, когда укутываешься в плед и смотришь сериалы запоем.
— Именно, — усмехаюсь я.
Он пожимает плечами.
— Просто хотел убедиться, что не выдам лишнего.
Я закатываю глаза.
— Уверена, для тебя это настоящая пытка.
Он достает миску, зачерпывает порцию лапши в соусе и посыпает сверху пармезаном.
— Ну... я боюсь... стать таким же, как отец.
Я подавляю желание спрыгнуть со столешницы и обнять его, понимая: любое проявление сочувствия заставит Фостера замолчать и не даст договорить то, чем он собрался поделиться.
— В нем так и не проснулись отцовские инстинкты, и если во мне они тоже не проснутся, то перед глазами останется лишь один-единственный пример отцовства, и... — он так и не поднимает взгляда, подходя ко мне.
Я протягиваю руки, готовясь взять миску, но Фостер останавливается вплотную к моим коленям и дважды стучит пальцами по ручке ящика. Стоит мне раздвинуть ноги, как он выдвигает ящик – челюсти все так же плотно сжаты, – достает вилку и задвигает его обратно. И, прежде чем успеваю свести колени, Фостер делает шаг вперед, оказываясь прямо между ними.
Миску он так и не отдает. Вместо этого накручивает лапшу на вилку и, не обращая внимания на тягучий соус, подносит к моим губам.
Наши взгляды встречаются, и на этот раз никто не отводит глаз.
— И для меня стать таким, как отец, – не вариант.
Я открываю рот, и он кормит меня. Когда губы смыкаются на вилке, и он медленно вытягивает ее, хочется наплевать на миску и притянуть его за пояс штанов. Но тут я чувствую вкус – насыщенный, чесночный, одурительно приятный – и невольно издаю звук, который не успеваю проглотить.