– Ты обещал рассказать правду, а не хоронить заживо! Слышишь?!

Голос прозвучал на удивление твердо. Даже немного сварливо. Неужели злость – это то, что позволяет ей достичь наибольшего результата? Ох, не прав Райнер, обзывая ее принцессой. Она самая настоящая Злая Королева. Сейчас так точно!

Леа уже собиралась высказать Стражу все, что думает о его странном понимании справедливости, о которой столько слышала, как вдруг в ее темнице вспыхнул свет. Тонкая полоска – узкая, как лезвие. Щель медленно расширялась, и после кромешной тьмы глаза невольно закрывались и слезились. Словно Леа на мгновение глянула прямо на солнце или попала под лучи… софитов?!

Леа инстинктивно прикрыла лицо рукой и попыталась осмотреться. А когда наконец поняла, что происходит, не поверила своим глазам. Подобно Венере с картины Боттичелли – или, если искать ассоциации попроще, диснеевской Ариэль – она сидела в гигантской раскрытой раковине, отделанной перламутром.

За ее пределами угадывались очертания огромной пещеры. Или зала, стилизованного под нее. Вряд ли природа могла создать нечто столь выверенное и театральное, идеально подходящее для замыслов того, кто обустраивал это место. Потолок терялся в высоте и переливался россыпью маленьких огоньков, искусно изображающих звезды. Возможно, Леа даже поверила бы, что они настоящие, если бы астрономия не являлась ее любимым школьным предметом и она не знала, что Южный Крест над Баварией не виден ни при каких условиях. Конечно, никто не обещал, что она все еще в Баварии, но Леа предпочла исходить из самого простого объяснения.

Стены тонули в ослепительном свете прожекторов. Когда глаза наконец привыкли, Леа заметила, что раковина установлена на подобии сцены, а то, что сначала показалось ей игрой света, – настоящее озеро.

«Полет валькирий» гремел уже в полную силу – торжественно и нагнетающе, словно гимн неведомой черной мессы. Оркестра было не видно, но Леа не сомневалась, что слышит живую музыку, и невольно поразилась выверенной акустике. Звук накрывал со всех сторон, отражался от каменных сводов, вибрировал в груди, создавая предвкушение грядущего ужаса.

Леа снова поежилась. У воды было пронзительно холодно. Она потерла плечи и едва не вскрикнула. От любимых брюк и толстовки не осталось и следа.

На ней красовалось тонкое вечернее платье на старинный манер – светлое, почти кремовое, с мягкими складками и вышивкой по лифу. Ткань казалась слишком легкой для сырой пещеры. Оно явно предназначалось для театрального зала, наполненного людьми и теплом свечей. От легкого дуновения со стороны воды открытые плечи мгновенно покрылись гусиной кожей. Длинные перчатки, доходящие почти до локтей, не спасали от холода: руки онемели настолько, что Леа сначала даже не заметила этой детали туалета.