— Видишь, Джек? Я всё ещё здесь. Я борюсь. Даже когда хочется сдаться.

К концу марта, когда первые капели начали падать с крыш, Роза уже могла вернуться к работе полностью. Она была слабее, чем раньше, но крепче духом. Зима едва не убила её, но вместо этого закалила. “Сердце океана” по-прежнему лежало под матрасом. Она больше не думала о том, чтобы продать его или искать Кэла. Обещание Джеку стало её якорем в самые тёмные ночи. Март 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд неожиданно — с капелью, грязными ручьями на мостовых и первым слабым теплом, которое казалось почти невероятным после той зимы. Роза стояла у окна своей комнаты и смотрела, как с крыш падает вода, сверкая на утреннем солнце. Ей казалось, что она видит весну впервые в жизни — так остро, так благодарно. Её тело медленно приходило в себя после болезни. Силы возвращались постепенно, с каждым днём, с каждой чашкой горячего чая, которую приносили соседки. Роза улыбалась им через силу, не уставая благодарить за заботу чувствуя, как тепло расходится по ослабевшему телу. Руки уже не дрожали так сильно, кашель понемногу отступал. Она снова могла работать полный день в мастерской, но теперь что-то изменилось внутри неё. Зима, которая едва не убила её, дала ей то, чего не могла дать ни одна прежняя жизнь: понимание собственной прочности. Она узнала, что способна выдержать больше, чем думала. В мастерской мистер Гольдштейн встретил её без особых сантиментов, но кивнул одобрительно:

— Выглядишь лучше, Доусон. Давай, навёрстывай.

В апреле, ровно через год после того, как “Титаник” ушёл на дно, Роза позволила себе маленькую слабость. Она купила три ветки сирени на рынке — за пять центов, поставила их в жестяную банку на подоконнике. Запах был такой сильный и живой, что у неё закружилась голова. Она смотрела на цветы и вспоминала апрельскую ночь — чёрную воду, звёзды, лицо Джека, белое как мрамор.

— Ты не поверишь, Джек, — прошептала она. — Я жива. Целый год. Ты бы гордился мной, правда?

Она представила его улыбку — ту, самую, с прищуром, какую он дарил ей, когда они стояли на носу корабля. И улыбнулась в ответ, впервые за много месяцев — не через силу, не сквозь слёзы, а по-настоящему. К маю у Розы появилась новая забота. Хозяин лавки на Малберри стрит, куда она носила свои рисунки, сказал, что один постоянный покупатель хочет познакомиться с художницей. Это был мистер Абрамович — пожилой еврей, который держал небольшую галерею в районе Бауэри. Его дочь увидела рисунки Розы в лавке и пришла в восторг.

— Странный он, — сказал Абрамович, рассматривая портрет Джека в тот самый первый раз. — Не по правилам рисованный. Но живой… в них есть что-то… настоящее. Роза пришла на встречу в своей единственной приличной блузке, заштопанной на локтях, но чистой и выглаженной. Она волновалась так, как не волновалась даже перед светскими приёмами в прежней жизни. Абрамович оказался сутулым человеком с седой бородой и очень внимательными глазами. Он долго молчал, глядя на её работы, разложенные на столе.