— Я не сдамся, Джек. Я обязательно выкарабкаюсь.

В конце января болезнь настигла её по-настоящему. Началось с сильного кашля и озноба. Через три дня температура подскочила так высоко, что Роза почти потеряла сознание на фабрике. Она едва дошла до дома и рухнула на кровать. Соседки, с которыми она успела подружиться, не дали ей умереть. Итальянка Мария первой заметила, что Роза не выходит утром и вечером из своей комнаты. Она прибежала вместе с миссис Левин и ещё двумя женщинами — полькой Ханной и русской вдовой Татьяной. Они уложили Розу, накрыли всем, что было — своими одеялами, пальто. Мария бегала за кипятком, делала горчичники из старых газет и горчицы. Миссис Левин варила куриный бульон (на последние деньги всей компании) и кормила Розу с ложечки. Они обтирали её тело влажными тряпками, чтобы сбить жар, и всю ночь дежурили по очереди. В те дни Роза балансировала на грани. Она бредила: звала Джека, плакала, просила прощения у матери. Иногда ей казалось, что она снова на деревянной двери посреди океана и холод уже забирает её. В то время хорошая медицина, в 1912 году для таких, как она, была почти недоступна. Бесплатные или благотворительные больницы для иммигрантов существовали, но туда попадали только в критическом состоянии, и условия там были ужасными: переполненные палаты, риск заразиться ещё больше. Лечение стоило денег, которых у Розы не было. Доктора на дом вызывали редко — визит обходился в 1–2 доллара, что равнялось почти половине недельного заработка. Большинство иммигрантов лечились народными средствами, соседской помощью и молитвами. Именно так и выходили Розу её подруги. Через две недели жар у неё немного спал, но Роза всё ещё была очень слаба. Хозяин мастерской, мистер Гольдштейн, уже собирался её уволить — “Место не может пустовать”. Однако соседки уговорили его подождать. Он сжалился только потому, что Роза всегда была прилежной: никогда не жаловалась, не опаздывала, не делала брак. На десятый день после начала болезни, ещё с температурой 38,5, Роза заставила себя встать. Мария поддерживала её под руку до фабрики. За машинкой она просидела едва четыре часа. Руки дрожали, перед глазами плыло, кашель разрывал грудь. Она едва не упала в обморок прямо у станка. Мистер Гольдштейн, увидев это, покачал головой:

— Иди домой, Доусон. Выздоравливай. Но через неделю чтоб была как штык.

Это было проявлением редкой милости. Роза более-менее начала поправляться только в конце февраля, начале марта. Соседки продолжали помогать. Они собирали для неё еду, по очереди приносили тёплый чай с мёдом (который стоил дорого). Роза медленно набиралась сил. Она сильно похудела, лицо стало бледным и осунувшимся, но в глазах появилась новая глубина. Когда ей стало чуть легче, оставаясь одна в своей крошечной комнате и чтобы не сойти с ума от безделья и тяжёлых мыслей, она доставала акварельные краски, старые обрывки бумаги и начинала рисовать снова. Сначала — простые вещи: вид из окна, заснеженный двор-колодец, силуэт пожарной лестницы. А потом — Джека. Она рисовала его в разных обстоятельствах: улыбающегося на носу “Титаника” с раскинутыми руками, сосредоточенного, когда он рисовал её портрет, смеющегося в трюме третьего класса, и, наконец, спокойного и прекрасного в последние минуты на воде — когда он смотрел на неё и говорил: “Обещай мне”. Каждый портрет она создавала медленно, с любовью и болью. Эти рисунки стали её способом оставаться с ним. Иногда, закончив очередной, она прижимала бумагу к груди и шептала: