Нет, побороть себя — вернее, Ваню Йотунина — мне не удалось.
Он, то есть, я, то есть, мы вместе, вот так взяли и вывалили на господ офицеров и все, что поняли, и то, о чем только догадались.
— Мы подозревали всех, даже тебя, — порадовал меня капитан. — В солдате — твоего друга. В целом — получалось, будто кто-то отвлекает внимание при помощи ритуала глупого и нерабочего от чего-то настоящего и опасного! И думали бы так дальше, но вот незадача…
— Легендарный герой не может быть связан с первородным хаосом, — мелодично пропел эльф. — Легендарный злодей — не может тоже. Что свет, что тьма — суть упорядоченное, высшая форма сущего, то, что бесконечно далеко от хаоса и противно его переменчивой природе!
— Это же хорошо! — обрадовался я. — Знать не знаю никакого хаоса, да и тьмы — тоже!
— Добрый ты, — подмигнул мне егерь. — Хоть и… А, неважно.
— Задался один вопрос, — не упустил темы эльф. — Откуда ты, юный тролль, знаешь, каков фон сего ритуала? Как проник в суть? Вам, шаманам, не положено прозревать подобное!
Я вдруг понял, что капитан егерей — будучи в курсе неких моих способностей — не стал делиться знанием своим с эльфом, и ни с кем больше не стал — тоже. Кстати, о способностях!
— Откуда, откуда, — государь Гил-Гэлад явился во всем великолепии: доспех начищен и вздет, мнимый меч поднят правой рукой, глас трубнозвучен. — Я сказал, вот откуда.
Больше всех офигел лаэгрим.
— Сей неразумный, — эльф заговорил отчего-то не на эльфийском, но на местнорусском языке, — не страдавший и полной Эпохи, покорно и трепетно склоняет главу пред величием твоим, Эренийон Финнеллах, государь Гил-Гэлад!
Я понял: с духом предка стоило поговорить детально.
С пристрастием, так сказать, допросить.
Глава 11 В броне
'В старые времена сибирские служивые выглядели весьма внушительно.
Они носили латы 2-х видов, которые покрывали все тело.'
Иоганн Георг Гмелин, ботаник
[От героя. Сервитут Казнь. 27 июля 1985 года, суббота.]
Человек обречен нехватке: так уж он устроен. Даже когда человек этот — тролль. Особенно, когда он тролль.
Нет, я не жалуюсь — просто вспоминаю, что бывало иначе: правда, не совсем. Тогда Вано Сережаевичу просто не хватало чего-то другого: не того же самого, что Ивану Сергеевичу.
Главное — не смейтесь, но больше всего я переживаю о том, что в мире Тверди нет понятия внятной культурной программы.
Тут ведь как: когда тебе четыреста лет, ты уже пресыщен до самого горлышка любыми возможными глупостями. Телу твоему, а также разуму и тому, что иногда называют словом «душа», хочется большего. Возвышенного чего-то, чистого, но еще умного и интересного.