И тогда генерал Сорвени собрал волю в кулак, засунул привычные матюки подальше и сам двинул на второй этаж — вести переговоры. Отнюдь не первые в его жизни, но, похоже, одни из самых трудных.

— Рин, долго ты нам нервы мотать будешь? — начал он с порога и добавил кое-что про себя, разглядев в полутемной комнате, что дочка забилась в самый угол кровати и сидит там, съежившись и подтянув колени к подбородку.

— Недолго! — зыркнула та, но, слава всем богам, вовсе не равнодушно — последнего Сорвени боялся больше всего.

— Раз так — идем вниз, ужин готов.

— Эрдари там?

— Конечно, куда он оттуда денется, если стол уже накрыт? Жрет как не в себя, госпожа Шарот говорит — это от нервов. Но те нервы у него тогда три раза в день как по расписанию…

— Не пойду, — буркнули в ответ.

— Ладно, давай сюда тебе принесем, раз не хочешь на это смотреть. Меня, честно говоря, зрелище твоего сметающего все женишка тоже нервирует, если не сказать пугает.

— Не нужно.

— Почему? Заморить себя собралась?

— Да! — неожиданно обрадовалась она такой понятливости. — Жить без него не хочу.

— Э-э… — опешил отец от подобного поворота. — Ну так с ним живи. Никто ж не против вроде?

— Он! Против.

— С чего ты взяла?

— Он меня не простит.

— Ага, слышали, как же. Только ведь простил уже. И давно. Короче, вылезай и спускайся — он у тебя как раз сам прощенья просить собирается. Не иначе, для того все со стола и мечет — силы на это дело копит. Пошли.

— Нет.

— Почему? — опять озадачится он.

— Он меня видеть не хочет. Иначе сам бы пришел.

— Так приходил же! Ты сама его выгнала. — Сорвени все еще надеялся что-то понять в происходящем.

— Выгнала, — неожиданно здраво согласилась с ним дочь, снова даря надежду.

— Ну! А перед тем даже простил — громко. Мы все слышали, пока ты дверью не шваркнула.

— Не простил!

— Но он же сказал тебе, что все понимает? И что все будет нормально? — чуть не взвыл бедный генерал.

— Это он сказал!

— Ну да! Сказал!

— Просто сказал, понимаешь, а на самом деле даже видеть меня не хочет.

— Почему⁈ — опять уперся тот в логический тупик.

— Он меня не простит теперь! Никогда! А я без него не могу-у-у…

— Ну не-ет,…! — Сорвени все-таки озверел.

А потом взял себя в руки и… сдался, сообразив, что иначе сам сейчас свихнется. Логику тут искать точно бесполезно: не тот случай — его слова до дочери просто не доходят, поэтому он еще раз невнятно сквозь зубы выругался и принял решение.

— Не простит, говоришь? Ладно, разберемся, — прозвучало это очень многообещающе. Рин даже испугалась бы, будь сейчас в состоянии думать хоть о чем-нибудь, кроме своих вымышленных горестей.