И о нем я думала. О Дамире Волкове.
Я ненавидела его — эту мысль я повторяла себе как мантру, как заклинание, как единственно верную истину, за которую можно было уцепиться в этом тонущем мире. Я ненавидела его каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием, каждым ударом пульса, который, кажется, синхронизировался с его шагами, когда я слышала их в коридоре. За то, что он ворвался в мою жизнь, даже не постучавшись, и перевернул все вверх дном, разметав по углам то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивала последние пять лет. За то, что он смотрел на меня оценивающе, холодно, отстраненно, будто я была не живым человеком с душой и сердцем, а дорогой безделушкой, которую можно поставить на полку и забыть о ее существовании. За то, что он спал сейчас, наверное, где-то на верхнем этаже, в своей спальне, и видел десятые сны, пока я тут мучилась бессонницей, пытаясь заглушить голос, который шептал мне что-то тревожное и непонятное.
И я злилась на себя за любые мысли о нём с такой силой, что иногда впивалась ногтями в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Я запрещала себе думать о нем — и снова думала, проваливаясь в эту липкую трясину, из которой не было выхода.
В три часа ночи, когда тишина стала совсем невыносимой, а стены, казалось, начали давить со всех сторон, я не выдержала. Накинула халат и снова вышла в коридор, ступая босиком по холодному паркету, который приятно холодил разгоряченные ступни.
Ноги сами понесли меня мимо гостиной с ее огромными кожаными диванами и камином, в котором никогда не горел огонь, мимо кухни, где Мария днем колдовала над кастрюлями, мимо столовой с длинным столом, за которым я ела в полном одиночестве, словно принцесса в заколдованном замке. Я вышла в холл с огромным окном, выходящим в сад, и остановилась, завороженная открывшимся видом.
Я уже знала это место — днем я иногда приходила сюда, забиралась с ногами на низкий широкий подоконник, обхватывала колени руками и смотрела на деревья, на фонтан, на идеально подстриженные газоны, пытаясь представить, что я не в клетке, а просто в гостях у дальних родственников, что это все ненадолго, что скоро я вернусь в свою обычную жизнь. Но ночью здесь было особенно красиво — той призрачной, неземной красотой, от которой захватывало дух и хотелось плакать без всякой причины.
Луна висела низко над садом, огромная, почти круглая, похожая на спелый апельсин, разрезанный пополам. Она заливала все вокруг серебристым светом, в котором тонули краски, оставались только тени и блики. Дорожки из белого гравия светились в темноте, как молочные реки, уходящие в никуда. Фонтан замер — его отключали на ночь, экономя электричество или просто соблюдая какой-то свой распорядок, и античная богиня стояла в центре пустой чаши, подставив свое каменное лицо холодному лунному свету, и казалось, что она сейчас вздохнет и заговорит.