Я думала о Дамире Волкове, который работал сутками, не спал по ночам, стоял у окон и смотрел в пустоту. О человеке, который жил в этом огромном доме совершенно один, если не считать прислуги и охраны. О тюремщике, который сам был заперт в клетке — только клетка эта была не из золота, а из чего-то другого, более страшного.

Мария принесла чай и печенье — домашнее, с шоколадной крошкой, еще теплое.

— В такую погоду хорошо дома сидеть, — заметила она, ставя поднос на столик у кресла. — Уютно, тепло, дождь за окном... Романтично.

— Романтика, — усмехнулась я, принимая чашку с дымящимся чаем. — Если бы это был мой дом. И если бы я была здесь по своей воле.

Она вздохнула, но ничего не сказала. Просто стояла рядом, глядя в окно на дождь, и молчала.

— Мария, — спросила я после долгой паузы, — а вы давно здесь работаете?

— Десять лет, — ответила она, не оборачиваясь. — Уже десять лет.

— И как вам здесь? Не скучно?

— Привыкла, — пожала плечами она. — Работа как работа. Дом большой, дел много. Дамир Андреевич человек не капризный, требований особых не предъявляет. Спокойно.

— А он всегда был такой... замкнутый? — вырвалось у меня, и я прикусила губу, понимая, что это уже слишком личное, что прислуга не обязана обсуждать с посторонними своего хозяина.

Мария повернулась ко мне, и в глазах ее мелькнуло что-то — удивление, настороженность, может быть, предостережение.

— Алиса, — сказала она тихо, — я работаю в этом доме десять лет. И за эти десять лет я научилась главному: не обсуждать Дамира Андреевича с теми, кто к нему приходит. Или приезжает. Или... попадает сюда другими способами.

Я покраснела до корней волос.

— Извините, — пробормотала я, пряча лицо за чашкой с чаем. — Я не хотела... не подумала...

— Ничего страшного, — мягко ответила она, и голос ее смягчился. — Я понимаю, вам здесь тяжело. Одиночество, неизвестность... это выматывает. Но я не могу вам помочь. Правда не могу.

Она ушла, а я осталась сидеть с чашкой в руках, глядя на дождь за окном и чувствуя себя последней идиоткой. Конечно, прислуга не будет рассказывать о хозяине кому попало. Конечно, у них есть свои правила и границы. А я — кто я здесь? Никто. Пленница.

Я отставила чашку, завернулась в плед плотнее и уставилась в окно, слушая, как барабанит дождь по стеклу. Где-то далеко, в недрах дома, хлопнула дверь, и я вздрогнула, прислушиваясь. Шаги. Тяжелые, уверенные, с четким ритмом. Его шаги.

Он прошел по коридору, не останавливаясь, поднялся по лестнице, и звук стих, растворился в тишине, оставив после себя только стук моего сердца, который, казалось, был слышен во всем доме.