Я сидела и слушала, как оно колотится, и думала о том, что даже звук его шагов выбивает меня из колеи. Что я различаю их среди всех остальных звуков этого дома. Что я жду их. Вслушиваюсь в тишину в надежде услышать их снова.

— Дура, — прошептала я. — Какая же ты дура, Алиса.

---

Суббота тянулась долго, словно жевательная резинка, которую растягивают до бесконечности, и она становится все тоньше и прозрачнее, пока не лопается, оставляя липкие следы на пальцах.

Дождь закончился к обеду, и я, не выдержав затворничества, вышла вечером в сад. Воздух после дождя был удивительным — свежим, чистым, пахнущим озоном и мокрой травой, и этот запах напоминал мне о детстве, о даче, о маме, о временах, когда мир был простым и понятным. Капли дрожали на листьях, на лепестках цветов, на гравии дорожек, и в них отражалось закатное солнце, зажигая тысячи маленьких искорок. Где-то вдалеке пела птица — одна-единственная, зато громко, на весь сад, будто хотела заглушить тишину этого места своим отчаянным щебетанием.

Я дошла до фонтана и села на скамейку, ту самую, где сидела в первый день после приезда. Вода в чаше поднялась после дождя почти до краев, и античная богиня стояла по колено в темной воде, отражаясь в ней вместе с небом, с облаками, вместе с моим собственным отражением, если я наклонялась чуть вперед.

Я смотрела на воду, на свое расплывчатое лицо, на темные круги под глазами, на растрепанные ветром волосы, и думала о том, сколько еще это будет продолжаться. Неделю? Месяц, год. Всю жизнь? Он сказал — пока не решу иначе. А если он никогда не решит иначе? Если я останусь здесь навсегда, в этой золотой клетке, среди книг и картин, с Марией и тишиной в качестве единственных спутников?

— Красиво, да? — раздалось сзади.

Я вздрогнула, хотя на этот раз была почти готова — почти, потому что краем глаза заметила движение, но надеялась, что мне показалось.

Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы темных брюк. На нем был легкий свитер цвета кофе с молоком, небрежно закатанные рукава открывали сильные запястья, волосы были слегка влажными. Он выглядел почти расслабленным, почти обычным, почти доступным — если не смотреть в глаза, в которых по-прежнему была та самая пустота, от которой веяло холодом.

— Вы здесь? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом дурацком вопросе.

— Я здесь живу, — усмехнулся он краем губ, и в усмешке этой не было ничего, кроме привычной усталости. — Иногда даже выхожу в сад. Это удивительно?

— Я думала, Вы работаете, — сказала я снова что-то не слишком умное, стараясь, чтобы голос звучал ровно.