К счастью, никого из них ничуть не интересовала моя скромная персона, надежна скрытая в бельэтаже за роскошными телесами юной любительницы оперы. Кое-кто из господ уже поднялся со своих мест и спешно двинулся по проходам, чтобы поскорее воздать должное коньяку и шампанскому в буфете, и теперь я мог спокойно наблюдать не только за Скавронским, но и за тем, ради кого, собственно, и рисковал своей шкурой, пробравшись на спектакль под чужой личиной.
До императорской ложи антрактная суета еще не добралась: государь не изволил подняться и проследовать к выходу, и остальным тоже пришлось подождать. Придворные и высокопоставленные чины, включая самого великого князя Владимира Александровича терпеливо ждали. Расстояние от бельэтажа до них было изрядным, зато обзор с моего места открывался, пожалуй, чуть ли не лучший в зале. Свет уже зажегся, а бинокль давал какое-никакое увеличение, так что я без труда разглядел через него пышные усы, почтенные лысины и увешанные орденами мундиры с вышитыми серебром и золотом эполетами. Разодетые в шелк и бархат дамы и в обычные дни смотрелись под стать кавалерам, а в честь важного события и вовсе превзошли сами себя. От блеска драгоценностей глазам становилось больно, но их обладательниц едва ли могли затмить бриллианты с рубинами и изумрудами. Ведь сегодня в ход шло не только богатство, но и все, что могло предложить самое главное сокровище столичных аристократов.
Талант. Половина из блестящих красоток в императорской ложе годилась мне… нынешему мне, конечно же, в мамы. А вторая — в бабушки, однако через мутноватое стекло театрального бинокля казалось, что они едва разменяли четвертый десяток. И рука сама предательски дернулась, наводя оптику на откровенное декольте дамы в первом ряду.
— Да чтоб тебя… — проворчал я сквозь зубы.
Скавронский не стал делать из неприятных новостей большой тайны и рассказал все заранее. И за два акта я, конечно же, успел неплохо рассмотреть всех гостей в императорской ложе до единого, но снова почувствовал… нет, уж точно не ревность. И даже не обиду, а скорее злость — то ли из-за собственного бессилия, то ли на колдуна, решившего очередную проблему со свойственными ему изяществом и эффективностью.
Ее сиятельство сидела рядом с Иваном и, похоже, отвоевала даже не сто, а целую тысячу процентов монаршьего внимания. Возможно, он за два акта оперы ни разу не взглянул на сцену и все это время пожирал глазами свою спутницу. И сейчас продолжал сидеть вовсе не от того, что хотел выказать музыкантам и труппе свое расположение или переждать толчею в коридоре, а лишь потому, что его вообще мало интересовало все, что не было графиней Воронцовой.