Или его правой руке — всемогущему канцлеру.
Однако Вяземская, похоже, говорила о куда больших масштабах бедствия. По какой-то неясной мне причине колдун решил буквально наполнить столицу Владеющими всех мастей. Самого разного происхождения, способностей, богатства… и, вероятно, самых разных политических взглядов — о полноценной фильтрации кадров при таких объемах речь уже не идет. В таком количестве офицеры нужны или для войны, или для государственного переворота.
Государственный переворот уже случился.
— Что ты собираешься делать? — тихо спросила Вяземская. — Теперь, когда…
— Полагаю, мне тоже следует обзавестись новыми друзьями.
— Что?
— Разумеется, я снова брошу вызов силам зла, радость моя, — улыбнулся я. — И для начала нам понадобится отыскать в Петербурге одного человека. Ты его наверняка знаешь: средних лет, высокий, худой, с рыжими бакенбардами и носом, которым можно потопить бронепалубный крейсер. — Я жестом изобразил выдающуюся черту лица. — Ах, да, забыл — его фамилия, вероятно, начинается на «Л».
— Нос, — прыснула Вяземская. — Ты сейчас буквально описал одного знакомого графа. Но его фамилия Скавронский… Леонид Павлович.
— Леонид? — Я на мгновение задумался. — Леонид тоже сойдет.
Глава 25
— Да прекратите уже… вот это! — не выдержал я.
Лицо напротив скорее напоминало барельеф или мраморную статую, чем живую человеческую плоть. Даже пронзительно-голубые глаза будто застыли льдинками и почти не двигались, нацелившись на меня. Скавронский умел держать себя в руках — как и подобает аристократу. И выдавал его только запах — мощный, терпкий и густой аромат волнения, граничащего то ли с гневом, то ли вообще с паникой.
С самого отъезда его сиятельство заметно нервничал. А может, начал еще раньше — сразу, когда Вяземская прислала ему приглашение на поэтический вечер, на котором Скавронский оказался единственным гостем. Или чуть позже, когда сообразил, с кем на самом деле встретился на площади перед Зимним в тот злосчастный день.
А сейчас и вовсе не находил себе места. Огромный лимузин французской марки шел вальяжно и мягко — пожалуй, даже мягче «Варяга». Обтянутые кожей диваны буквально воплощали комфорт, однако Скавронский все равно сидел, как на иголках. И лишь неимоверным усилием воли заставлял себя не дергаться.
— В чем, собственно, дело, ваше сиятельство? — ехидно поинтересовался я. — Так сильно переживаете, что не отдали мне тридцать рублей, которые обещали за доставку вашего письма Горчакову?
— Хватит паясничать!
Скавронский сердито сдвинул брови, демонстрируя первую настоящую эмоцию за сегодняшний день — и тут же снова нацепил ледяную маску.