— Может, и так. — Горчаков сдвинул брови — видимо, не ожидал, что я полезу в настолько тонкие материи. — Однако сейчас все куда серьезнее, чем обычно. Его величество не оставит нас без внимания, а рассчитывать на милосердие канцлера не стоит тем более.
— Именно так, ваша светлость. Я сам не сказал бы лучше, — кивнул я. — Такие, как я — это уж не политика, а нечто иное. Тот, кто сейчас скрывается под маской князя Геловани, уничтожил многих из нас. И едва ли остановится, пока не доведет дело до конца. И все, кто сейчас хотя бы услышит, что я скажу, рискует не только положением, достатком или свободой. Малейшая ошибка — и все закончится. — Я опустил ладони на стол. — Вас и ваши рода не будут судить за измену отечеству, а просто уничтожат.
— Что ж… Должен сказать, что ожидал чего-то подобного. С вами или без вас — какая, в сущности, разница? Наш противник умен, коварен и жесток. И он определенно не из тех, кто станет щадить своих врагов. Однако не сомневайтесь, друг мой. Сегодня здесь собрались достойнейшие из достойных. Лучшие из представителей благородного сословия, каждому из которых я доверяю, пожалуй, даже больше, чем самому себе… Впрочем, если среди вас вдруг появились желающие покинуть наше общество, — Горчаков снова спустил дужку очков на самый кончик носа и недобро ухмыльнулся, — не смею задерживать. Каждый сам вправе выбирать. Мы затеваем поистине безумное предприятие, и куда лучше отказаться от него сейчас, чем в тот день, когда от вашей решимости будет зависеть не только наша судьба, но судьба отечества.
Предложение, конечно же, было в чистом виде фигурой речи. Риторической уловкой, единственной целью которой Горчаков подразумевал еще больше убедить меня в надежности будущих соратников. И сидевшие по соседству с его светлостью тут же нахмурились и закивали, всем своим видом демонстрируя преданность общему делу.
Кроме одного.
Полный господин рядом с шефом вдруг оперся ладонями на стол и поднялся. Медленно и как-то неуверенно, будто его мучил приступ подагры, или удивленные и строгие взгляды соратников вдруг обрели неиллюзорный вес, буквально придавливая и заставляя сесть обратно. Но его благородие мужественно превозмог всеобщее осуждение и даже смог выпрямиться.
— Что ж, милостивые с-судари… Вынужден п-признать — все это зашло с-слишком далеко, — проговорил он, заикаясь чуть ли не на каждом слове. — И если уж нам действительно г-грозит подобная опасность — мой долг как главы рода в п-первую очередь подумать о семье. Вы должны меня понять!
— Разумеется, друг мой, — негромко отозвался Горчаков. — Я уже говорил и не поленюсь повторить — каждый вправе сам выбирать собственную участь.