Он тыкает пальцем в сторону стола, но в его взгляде больше нет прежней жесткости.

— Завтра. Если до завтра не чихнёшь больше ни разу и съешь весь этот чёртов завтрак без нытья... мы полетим. Но если попробуешь использовать этот взгляд ещё раз в ближайшие десять минут, я заберу все твои накопители и спрячу их в сейфе отеля. Ясно? А теперь ешь, пока я не передумал!

Радостный возглас вырывается сам собой, и я буквально повисаю у него на руке, не в силах сдержать восторг.

— Я не подведу!

Марк вздрагивает, едва не отпрянув, но когда я обхватываю его руку, замирает. Плечо заметно напрягается; на лице проносится борьба между искренним шоком и отчаянной попыткой вернуть контроль над ситуацией. Смотрит сверху вниз, и в его глазах на мгновение вспыхивает что-то непривычно мягкое, что он тут же пытается спрятать за маской раздражения.

— Эй! Полегче с энтузиазмом! — пытается высвободить руку, но делает это как-то лениво, почти неохотно. — Ты сейчас напоминаешь гиперактивного щенка, который только что узнал, что его повезут в парк. Прекращай этот сахарный штурм, а то у меня случится диабетический шок просто от твоего присутствия.

Несмотря на все слова, не отталкивает. Наоборот, слегка наклоняет голову, и я замечаю едва заметную улыбку — ту самую редкую, настоящую, которую он никогда не показывает своим подписчикам. В этот момент он кажется совсем другим человеком.

— «Не подведу», ага, — передразнивает, но голос становится ощутимо мягче. — Ты уже подвела меня в тот момент, когда решила, что простуда — это просто «мелочи».

Вдруг резко, но аккуратно разворачивает меня в сторону стола, фактически заталкивая на стул.

— Всё, сеанс обнимашек окончен. Теперь переходим к фазе «выздоровления». Садись и ешь. Если увижу, что оставила хоть один кусочек халуми или не допила чай, завтрашний рейс в Исландию превратится в прогулку до ближайшего супермаркета за новыми салфетками.

Отходит, чтобы разложить еду по тарелкам, но я кожей чувствую: он всё ещё улыбается. Эта невидимая улыбка греет сильнее, чем горячий чай.

— И не смей больше так визжать, — бросает через плечо. — А то соседи подумают, что я здесь кого-то пытаю, и вызовут турецкую полицию. Хотя... с твоим характером это было бы вполне правдоподобно.

— Прости, — я смущаюсь и утыкаюсь в чашку, чувствуя, как горят щёки. — Прав был папа, что мне не хватает уравновешенности.

Марк замирает. Стук керамики о поверхность дерева обрывается, и в комнате внезапно становится слишком тихо. Он медленно поворачивается ко мне, и всё ехидство, весь этот защитный слой из сарказма и подколок вдруг испаряется.