Поднимаю взгляд и вижу, как он смотрит на меня — на то, как я смущённо спряталась за чашкой, как сжались плечи. В его глазах появляется что-то непривычно серьёзное. От этого ощущения у меня перехватывает дыхание.

— Слушай, — произносит тихо, без тени издевки. — Забудь ты про своего папашу с его «уравновешенностью».

Подходит ближе и, помедлив секунду, слегка щёлкает меня по кончику носа, заставляя наконец встретиться с ним взглядом.

— Если бы ты была «уравновешенной», ты бы никогда не попыталась разнести мир, не отправилась бы в ссылку и уж точно не стала бы сейчас висеть у меня на руке, как какой-то безумный коала. Ты была бы скучной. Одной из тех правильных, вылизанных кукол, которые только и делают, что кивают в такт чужим словам.

Марк усмехается, но на этот раз в улыбке нет яда. Только странная, почти болезненная искренность, от которой мне становится неожиданно легко.

— Мои предки тоже считали, что мне не хватает «правильного» подхода к жизни. Знаешь, к чему это привело? К тому, что они свалили в другую страну, лишь бы не видеть, как я разрушаю их идеальную картинку мира. Так что... — он пожимает плечами и отходит к своему стулу. — Быть «неуравновешенным» — единственный способ не сойти с ума в мире, где все пытаются быть идеальными.

С грохотом садится напротив и пододвигает ко мне тарелку с горячим сыром.

— Так что забей. Твоя импульсивность — это единственное, что делает тебя живой, а не просто магическим инструментом в руках Совета. Теперь пей свой чай и не смей больше извиняться за то, что ты — это ты. Это выглядит слишком приторно даже для тебя.

Слова Марка отзываются внутри странным, почти болезненным теплом. Он говорит это буднично, но для меня это звучит как единственное честное признание за всё время. Хочется ответить что-то искреннее, но любопытство и желание узнать его настоящего перевешивают.

— Расскажешь о своих родителях? — я поднимаю голову, глядя ему прямо в глаза. — У вас, кажется, непростые отношения.

Марк замирает с вилкой в руке. В глазах на мгновение вспыхивает что-то острое, почти яростное, и эта вспышка пугает своей интенсивностью. Он не отвечает сразу. Медленно пережёвывает кусочек сыра, глядя куда-то в сторону окна, где за стеклом шумит и бурлит Стамбул.

Я замечаю, как его тело вдруг каменеет. Это похоже на то, как если бы он за секунду возвёл вокруг себя невидимую стену или снова затянул тот самый кокон из цинизма. Атмосфера в комнате мгновенно меняется: уютное тепло улетает, уступая место тяжёлой, давящей тишине. Мне становится жаль, что я спросила, но в то же время я чувствую: сейчас он может открыть ту часть себя, которую не видит даже его самая преданная аудитория.