Он снова обхватывает лицо ладонями, глядя в глаза с такой интенсивностью, что мне на мгновение становится трудно дышать.

— И знаешь что? — шепчет он. — Мне чертовски нравится этот баг в системе.

Он чмокает меня в кончик носа и отпускает, позволяя снова наблюдать за красивейшим видом. Я чувствую, как сердце всё ещё трепещет, а на губах застыла глупая, счастливая улыбка.

С тихим хлопком вылетает пробка из бутылки шампанского, и Марк протягивает один из бокалов на тонкой ножке. Я принимаю его, стараясь не расплескать, ощущая кончиками пальцев холод стекла. Пузырьки приятно щекочут нос, а прохлада напитка контрастирует с жаром, который всё ещё пульсирует в груди. Я облокачиваюсь на борт катера, глядя, как последние лучи солнца тонут в воде, превращая Босфор в расплавленное золото.

— Кстати, ты решил, куда мы отправимся завтра? — спрашиваю я, пригубив игристое и с надеждой глядя на него.

Марк делает глоток, глядя вдаль с тем самым выражением лица, которое обычно предшествует либо гениальной идее, либо очередной безумной выходке. Он задумчиво крутит бокал в руке, наблюдая за тем, как пузырьки поднимаются вверх. На лице промелькнула хитрая ухмылка, от которой мне обычно хочется либо рассмеяться, либо дать ему подзатыльник.

— Знаешь, я проанализировал наши предыдущие вылазки, — начинает он, переходя в режим «стратега». — Холод Исландии, соль Боливии, влажность Бали... Мы закрыли базовые стихии. Теперь нам нужно что-то более... изысканное. И, учитывая, что сейчас июль и в большинстве мест Европы можно просто свариться заживо, я решил сменить вектор.

Он подходит сзади и, приобняв за плечи, заглядывает в лицо. Я чувствую его тепло, и эта близость сейчас кажется самым правильным ощущением во всей вселенной.

— Как насчёт Японии? — шепчет он. — Токио в июле — это, конечно, духовка, но я нашёл один невероятный спот в горах, в районе Хаконе. Там есть традиционные рёканы с горячими источниками, которые смотрят прямо на Фудзи. Представь: туман, минимализм, запах кедра и абсолютная тишина. Никаких кричащих туристов, никаких шумных улиц. Только мы и гора, которая считается священной.

Он делает ещё один глоток шампанского и добавляет с лёгким вызовом:

— Ну что, рискнёшь сменить турецкий кофе на японский чай?

Я вздрагиваю, когда чувствую, как он тихонько прикусывает мочку уха, возвращаясь к своему привычному игривому настроению. По телу снова пробегает волна мурашек, и я чувствую, как идея — попасть туда, где есть только туман, тишина и он — отзывается во мне чем-то очень глубоким и правильным.