— Знаешь... — он на секунду заминается, подбирая слова, что для него — настоящий подвиг. — На самом деле мне плевать на статус этой горы. И вообще плевать, в какую точку планеты мы переместимся в следующий раз. Единственное, что имеет значение — это то, что ты сейчас здесь. И что ты... так смотришь на меня.

Я чувствую, как сердце пропускает удар от его слов, и тихо спрашиваю, не отводя взгляда:

— Как смотрю?

Марк на мгновение замолкает, и я чувствую, как он снова борется с собой. Пальцы, всё ещё касающиеся щеки, едва заметно дрожат. Он хочет вернуть привычную маску, возможно, отшутиться или сказать что-то в духе «слишком сентиментально», но вместо этого просто выдыхает, окончательно сдаваясь.

— Так, будто я... — он запинается, и в голосе проскальзывает несвойственная ему уязвимость. — Будто я действительно что-то значу для тебя. Не просто какой-то токсичный чел или удобный проводник по этому миру. А кто-то... важный.

Он чуть склоняет голову, и взгляд становится почти осязаемым, обволакивающим. В этом молчании, под шум волн и угасающее золото заката, всё становится предельно ясно. Марк не умеет говорить о чувствах красиво — он не поэт и не писатель. Его признания рваные, неловкие, но от этого кажутся в тысячу раз честнее любых заготовленных фраз.

— Это пугает, Мел, — почти шёпотом добавляет он, притягивая меня ближе к груди. — Потому что я вообще не знаю, что с этим делать. В моём мире всё решается либо донатом, либо качественным монтажом. А здесь... здесь я чувствую себя полным нулём, который просто хочет, чтобы ты не переставала так делать.

Он зарывается лицом в волосы, и я чувствую, как он глубоко вдыхает, словно пытается зафиксировать этот момент в памяти навсегда. Я прижимаюсь к нему, ощущая, как внутри всё сжимается от нежности и какой-то щемящей грусти.

— Я понимаю тебя, — тихо отвечаю я, прикрывая глаза. — За такой короткий срок ты... ты действительно стал для меня очень важен. Я буквально дышу нашим общением. Не понимаю, как ты умудрился снести все границы, которые я пыталась выстроить.

Марк на мгновение каменеет, словно мои слова стали для него неожиданным ударом. Он замирает, переваривая признание, и я чувствую, как уверенность сменяется какой-то обезоруживающей искренностью. Когда он снова смотрит на меня, в глазах не остаётся и следа от привычного цинизма — только растерянность человека, который впервые в жизни не знает, какой ответ будет «правильным».

Он тихо хмыкает, и в этом звуке слышится горькая усмешка над самим собой. Осторожно сжимает ладонь, переплетая пальцы так крепко, будто боится, что я сейчас передумаю. Я чувствую, как рука слегка подрагивает — Марк, который всегда контролировал каждый кадр и каждое слово в эфире, сейчас оказывается абсолютно беззащитен.