— Утром буду. Потом поеду на работу, а вечером вернусь.
— Точно? — она надувает губки.
— Точно.
Маша сонно кивает и протягивает руку. Саша переплетает с ней мизинцы.
— Обещаю.
Через минуту она снова спит.
Я стою у двери и рассматриваю её комнату. Год назад здесь всё было слишком новым и аккуратным. Теперь на ковре валяются карандаши, с полки свешивается кукольное платье, а на столе высится коробка с камнями. Розовый балдахин украшен бумажными звёздами. Над кроватью висит тот самый рисунок: дом, солнце и четыре фигуры. Четвёртая, конечно, длинноухая. Гром уверенно вошёл в состав семьи.
Саша выключает ночник, и мы выходим в коридор.
— Она всё реже спрашивает, вернусь ли я, — говорит он.
— Но всё ещё спрашивает.
— Пройдёт.
— Думаешь?
— Я каждый раз буду возвращаться. Когда-нибудь ей надоест проверять.
Он говорит о Маше, но мне кажется, что эти слова предназначены и мне.
В спальне Саша снимает часы и кладёт их на тумбочку. Я переодеваюсь, долго складываю платье, хотя обычно просто вешаю его на спинку кресла. Весь день я ждала, что он заговорит о дате, но он не сказал ни слова.
Возможно, забыл. Или помнит и тоже не знает, с чего начать.
— Ты устала? — спрашивает он.
— Немного.
— Иди сюда.
Он обнимает меня со спины, кладёт подбородок на плечо. Я накрываю его ладони своими. Рядом с ним спокойно, но сегодня даже это спокойствие кажется таким хрупким.
Саша целует меня за ухом и соблазнительно мурлычет:
— От тебя вкусно пахнет ванилью.
— Я полдня пекла блины.
— Значит, блинами, — смеётся и разворачивает меня к себе. Его губы касаются моей шеи, ладонь скользит по спине. На несколько секунд я забываю обо всём, но потом взгляд падает на календарь возле шкафа.
— Саш, подожди.
Он сразу отстраняется.
— Что случилось? — брови чуть хмурые, в глазах беспокойство.
— Сегодня ровно год, — намекаю я.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Конечно. Думаешь, Маша сама обвела дату и нарисовала нас на календаре? — он смотрит на меня так, словно мы вместе разрисовывали календарь.
Мне следовало догадаться.
— Ты весь день помнил? — уточняю я.
— Да.
— И ничего не сказал.
— Хотел поговорить, когда мы останемся вдвоём. Ты с утра сама не своя. Я ждал, когда признаешься, что тебя тревожит.
Я сажусь на край кровати. Саша устраивается рядом, но не торопит.
— Наш срок закончился, — произношу я наконец.
— Какой срок?
— Не делай вид, что не понимаешь, — легонько толкаю его локтем в ребро. — Мы договаривались на год после удочерения.
— Оксан, мы договаривались об этом, когда едва могли спокойно поздороваться.
— Но договаривались же!
— А потом мы договорились быть семьёй. Или тот разговор ты не считаешь? — Чернов выгибает брови.