Традиция, которая стоила многим гонщикам карьеры. Черт возьми, Гармиш в прошлом унес жизни нескольких гонщиков. Но шоу должно продолжаться, как говорится.

Томас стоит в центре загона, без шлема, волосы приглажены, поверх толстого среднего слоя надет нагрудник. Свет камеры придает его лицу фальшивое тепло; он не может коснуться его глаз. Он выполняет упражнение "кивай-улыбайся-дыши", которому я научил половину команды, и на секунду мне становится ненавистно, что я горжусь тем, что он так хорошо этому научился.

Но журналисты не были бы журналистами, если бы продолжали заниматься темой гонок, не так ли...

“Томас, насчет поцелуя”, - говорит интервьюер таким звонким голосом, что им можно резать стекло. “Золотой момент Австрии. Это было запланировано? Заявление?”

Он улыбается, натренированно и непринужденно. “Это не утверждение. Просто... эмоция момента”, - говорит он. “Я почувствовал трепет”.

Взрыв смеха со стороны съемочной группы. Он поворачивает голову в сторону микст-зоны, как будто хочет, чтобы они поняли шутку.

“Я бы поцеловал Нико, - невозмутимо добавляет он, - но он, вероятно, слишком сильно ударил бы меня коленом по яйцам”.

Оператор заграждения фыркает. Интервьюер ухмыляется, чувствуя, что запах крови превратился в очарование.

“ А Катарина Бергер? Твоя девушка? Этот ”золотой олимпийский роман", несомненно, зажег свет в социальных сетях, - настаивает он, поворачивая микрофон к Томасу, затем ко мне, как будто может вставить меня в кадр.

Томас качает головой. “ Жаль разочаровывать. Катарина профессионалка, - говорит он. - Я уже извинился... за поцелуй, за то, что выбрал время, и за беспорядок, который он оставил на ее столе.

Улыбка интервьюера становится лукавой. “Жаль, — беспечно говорит он, - фотография вошла бы в историю, будь она настоящей”.

Долгий, мягкий удар.

“ Да, ” говорит Томас, уголок его рта подрагивает. - Жаль.

Индикатор камеры гаснет. Без него температура воздуха опускается на два градуса.

Я двигаюсь раньше, чем он успевает. Два шага по жидкой массе, по полоске изоленты, к краю веревки. “ Тридцать секунд, ” говорю я продюсеру, уже уходя. Никто не останавливает меня; это мое перо, моя буря на разлуку.

Он идет мне навстречу, вне зоны действия микрофона, но не вне пределов слышимости.

“ Ты мог бы обсудить это со мной, ” тихо говорю я. Без горячности, просто дружелюбно.

Он изучает мое лицо, как будто где-то у меня между глаз напечатан правильный ответ. “ Я спас наши задницы обоим, ” говорит он низким голосом. “Одна строчка, конец истории”.

“ Я знаю, ” говорю я, потому что это правда. — И еще ... ты мог бы обсудить это со мной.