- Это редкость.
Я киваю. - Да.
Наступает пауза. Одна из тех тихих рождественских пауз, когда все сияет и ничего толком не сказано.
Я должен сказать что-то вроде:мы просто коллеги илиэто ничего .
Но я этого не делаю.
Потому что я скучаю по нему.
И не только по тому, как ты скучаешь по тому, с кем целовался в коридоре отеля или смеялся в гоночном фургоне.
Я скучаю по тому, как он слушает. По тому, как он не вздрагивает, когда я нажимаю. То, как он смотрит на меня, словно я не украшение.
Но все же… Я знаю, что значит быть женщиной рядом с выдающимся спортсменом.
Даже сейчас, двадцать лет спустя, я вижу это по позе моей матери. Едва заметный проблеск в ее улыбке, когда мы говорим о лыжных гонках.
Раньше она мечтала открыть собственную клинику. Теперь она мечтает о Рождестве без катания на лыжах, где соберутся все.
И я не из тех женщин, которые хотят ждать дома с горячей едой и наполовину завязанной лентой в волосах.
Ни для кого.
Даже для Томаса Керна.
У меня на коленях жужжит телефон.
Том: “С Рождеством, Кэт. Надеюсь, твой брат не пел. Мой отец сейчас поет рождественские гимны, и это убивает меня ”.
Я улыбаюсь.
И мое сердце замирает. Так бывает всегда, когда он пишет.
Черт возьми.
Потому что я знаю лучше.
Я знаю, что лучше не влюбляться в кого-то вроде него.
Но сердца... не всегда слушаются указаний разума.
Я печатаю в ответ:
Я: “Счастливого Рождества. Не оскорбляйте колядующих. Некоторые из нас традиционалисты”.
Три точки. Потом ничего.
Я закрываю телефон. Кладу его на колени.
Мама снова наполняет бокалы вином и зажигает последнюю свечу.
И где-то между ностальгией, логикой и тоской я сижу неподвижно.
Наполовину светящийся.
Наполовину готовлюсь к ожогу.
***
Kitzbühel, Austria, December 24
Томас
Мама протягивает мне имбирное печенье в форме лыжного ботинка.
- Это не по правилам, - бормочу я, осматривая работу по нанесению глазури. - На нем не хватает пряжки.
Она фыркает. - Ты тоже не по правилам.
Елка горит у камина — крошечные белые огоньки, свечей, слава богу, нет. Спереди и посередине висит бумажное украшение в виде снежинки, которое я сделала, когда мне было пять лет. Очевидно, ни у кого не хватает духу выбросить это.
Отец откидывается на спинку стула, взбалтывая чай, как виски. На столе лежит открытый фотоальбом с восковыми пятнами. Он устраивал это каждое Рождество с тех пор, как я дебютировал в Кубке Европы. Прямо сейчас на нем можно увидеть меня в возрасте двух лет, без рубашки, покрытую хлопьями воска, держащую скребок вверх ногами, как волшебную палочку.
"Я пытался научить тебя пораньше", - говорит он с грубоватым весельем.